Всем казалось, что он с женой живёт такой же жизнью, как и они, как и все во дворе. Иногда из их окошка было слышно, как Сергеич, покрикивает на свою жену. А иногда, летними вечерами, они выходили во двор и обсуждали со всеми последние городские новости. Сергеич к таким обсуждениям готовился основательно. Читать газеты он любил, отмечая красным карандашом, наиболее интересные для себя факты, собирал их, делая подшивки. Вечера, проведённые с ним, жители двора называли «политинформацией». Долго слушать его чтения не могли и прерывали лектора задушевными песнями под гитару, что явно было не по душе новому соседу, но очень нравилось его жене, которая имея красивый голос, всегда принимала участие в вечерних запевках.
Но однажды, во дворе показались два милиционера. Они зашли в комнату цыганки Ады, которая раньше играла в театре, а теперь подрабатывала на дому гаданием на картах и, не смотря на крики и плач сына Эдика, Славкиного друга, увели её в отделение. Проходя мимо комнаты Сергеича Ада, в сердцах крикнула на цыганском:
– Будь ты проклят! – словно знала, что доносчиком был он.
Аду к вечеру отпустили, оштрафовав и предупредив о последствиях в случае её повторного задержания. Но и после этого случая, жизнь соседей не изменилась. А вот в стране с приходом нового генсека, наступили перемены. Плакала жена Рустама, которой теперь запрещалось держать в своём дворовом закутке несколько кур, да петуха. Перешёптывались соседи, недовольные тем, что после запрета держать в своих дворах коров и птицу, опустел местный базар, в магазинах исчезло молоко и сливочное масло.
Теперь пьяный Рустам посылал проклятия не одному, а двум шайтанам.
– Был один Никитка, теперь два и оба шайтаны! – кричал он уже по-русски.
Мужчины быстро забирали татарина и караулили, чтобы он не выскочил во двор и не продолжил словесно поносить Сергеича, уже точно зная, что тот напишет «куда следует» и когда-то Рустам докричится до ареста.
Но однажды Сергеича разбил паралич. Сочувствуя его жене, худенькой и тихой женщине, все жильцы двора, как могли, помогали ей. Славкина мать, закончив все свои дела, бежала к соседке, чтобы помочь ей помыть мужа, сделать ему массаж, покормить, а иногда и просто посмотреть за ним, когда уставшая женщина немного поспит или сбегает на базар или в баню. Как-то после очередной такой помощи, Нюра вынесла пачку заклеенных конвертов.
– Дуся, я хочу, чтобы ты знала, что эти письма никуда не ушли. Прочтёшь его писания, и если тебе будет противно приходить сюда, я не обижусь, – плача сказала она.
Евдокия, Славкина мать, развернула свёрток и прочла на конверте адрес: Москва, Кремль, Хрущёву Никите Сергеевичу. В адресе отправителя значился адрес шайтана, как теперь за глаза называли соседи Сергеича.
«Дорогой, многоуважаемый Никита Сергеевич! ….
Евдокия пропустила хвалебные слова о правильном руководстве страной, о выдающемся вкладе всеми любимого Никиты Сергеевича в укрепление дружбы между народами и другие хвалебные изречения.
"… Прошу вашей помощи в деле очищения наших рабочих рядов от лиц, занимающихся нетрудовыми доходами. Лиц, позорящих честное имя советского человека. На мои попытки уведомить различные партийные органы, органы ОБХСС и милиции, я не получил ни одного ответа. А внутренний враг не спит, он действует…»
– Как же тебе удалось, не отсылать их, – спросила она Нюру.
– Моя племянница, работает на почте, на сортировке. Она знает, на что он способен, вот, что могла, то потихоньку и собрала. Простите, если какие письма смогли уйти. Ходить по инстанциям сам, он не ходил, сама знаешь, ноги его подводили. Одно хорошо, почта наша недалеко и он не знает, что там наша Танечка работает и сортирует всю почту, местные, авиа и простые по стране. Это хорошо, что почтовое отделение у нас одно.
Не стала Евдокия спрашивать, зачем Нюра вышла замуж за этого человека. Чужая семья потёмки. Придя домой, положила свёрток, не раскрывая остальные письма на растопку. Только вездесущий Славка, увидев принесённый матерью свёрток, развернул его и понял, за что взрослые нового соседа прозвали шайтаном.
– Славка, если бы эти письма были написаны немного раньше, наверное, всех бы наших пересажали, – делился с другом Эдик.
– А ты думаешь, он раньше такие письма не писал? Думаешь, по его милости никто не сидит в лагере или тюрьме? Он никого не пожалел. Рустам войну прошёл, из плена бежал, в лагере отсидел и сейчас не кляузы строчит, а работает за четверых. А этот на его табуретках сидит, а посмотри, что пишет. Обогащается сосед! – возмущался Славка.
– А у Полины сам заказывал самогонку, а она только к праздникам её гонит, а тётю Иду просил пальто себе перелицевать, она ему бесплатно, как новое сшила, а сам и на неё доложил кому следует. Никого не оставил, даже твою маму не забыл, доложил в ОБХСС о нетрудовых её доходах. Разбогатела она, убирая дом у композитора. Шайтан, он и есть шайтан!
Так читая кляузы и обсуждая написанное, мальчишки отправляли листки в печь.
Несмотря ни на что, мама Славки помогала Нюре до самой смерти Сергеича.
– Зачем ты это делаешь, мама? – допытывался Славка у матери.
– Как зачем? Я Нюре помогаю. Она хорошая женщина.
– Сама говорила, что у Шайтана душа гнилая, а сама ходишь, кормишь его, – не унимался парень.
– А я не о его душе волнуюсь, а о своей, сынок.
Вскоре Сергеич умер. Хоронили его всем двором. Рустам сам сколотил гроб Шайтану. Так же вскладчину жители двора устроили поминки, на которых, как обычно при любом застолье, вспоминали свои фронтовые будни, не вернувшихся с войны домой и расстрелянных во время фашистской оккупации соседей, и под Полину самогонку тихо пели грустные песни, ни разу не упомянув Никиту Сергеевича ни одного, ни другого.
Но Нюра не обиделась на своих соседей, а положив седую голову на плечо Евдокии, вместе с ней затянула «Степь, да степь кругом, путь далёк лежит…».