Учитывая, какой работой нагружали многих из них, а также блеклое существование во внерабочие часы, сложно винить это общество проклятых. Но он боялся привлечь внимание… и не только стражи.
К счастью, его часто видели в компании Кейна, Лукана и Мэйхэма. И он хотел верить, что если они будут держаться близко друг к другу, а Никс опустит голову в пол, то никто ничего, абсолютно ничего не заметит.
А с Апексом никто не станет связываться. В этом плане за него можно быть спокойным…
Когда первые нотки знакомой вони достигли ноздрей Шакала, он оценил запах так, как это сделала бы Никс, впервые в жизни. Комбинация пота и земли, секса и телесного разложения слоем грязи осела в синусовых пазухах, ты ощущаешь ее долго после того, как оказываешься вне зоны поражения.
Он хотел взять ее за руку. Просто протянуть руку, прикоснуться к ней, чтобы Никс знала, что он рядом.
Вместо этого Шакал усилил хватку на пистолете.
Шум Улья был еще одним предвестником. Низкочастотный, резонирующий гул только зарождался, и Шакал подумал о том, что сравнение с пчёлами было уместно и в другом смысле. Стража была не глупа. Подобная концентрация заключённых представляла собой осиный улей, что грозился вырваться из-под контроля, и они не рисковали, пресекая всякие волнения.
Но сменам необходимо меняться. Даже Надзиратель не может заставить стражников работать круглые сутки. У Шакала и Никс был крошечный шанс, одномоментный. Он десятилетиями изучал схемы. Он знал, когда этот момент наступит, как долго продлится и куда им нужно идти.
Сосредотачиваясь на женщине перед собой, он подумал о том, что произошло между ними возле купели. Что она дала ему. Ирония, что он оказался в долгу перед ней за то, что требовал с нее изначально. Он поступит честно по отношению к Никс и уважит ее желание узнать о судьбе своей сестры.
А потом вытащит ее отсюда.
Глава 18
Три ночи спустя, ближе к рассвету, Рейдж сидел на кровати в гостевой комнате в доме Джабона, одеяла прикрывали только пах, марлевая повязка, укрывавшая рану на боку, съехала. Изучая края красного круга, опоясывающего хирургический разрез, Рейдж пытался убедить себя, что в любую минуту масштаб инфекции изменится. Станет больше? Меньше? Станет лучше с левого краю? Или чуть хуже — с правого?
Выругавшись, Рейдж накрыл бинтом ужасную вспухшую кожу. Хрень ощущалась как аппендикс, как третья рука, которую он отрастил, а потом вывихнул, и потому она требовала постоянного внимания. Вдобавок к этому бесчеловечному наблюдению за раной, исцеляющейся с черепашьей скоростью, ему приходилось следить, как он сидит, как стоит, как ходит и как спит — чтобы не оскорбить ничьи нежные чувства. Воистину, он постоянно слышал чей-то скулеж, и это утомляло.
Воистину, он чувствовал себя в этом особняке словно в тюрьме, а ключом к камере была его рана. Надзирателем служил Джабон, а его стражей — непрекращающийся поток лебезящих додженов. Хорошее питание и комфорт теряют свою ценность, когда не можешь по собственной воле покинуть это место, и на него постоянно давили стены и неважно, что они были обшиты шёлком и увешаны картинами маслом с пасторальными образами овечек и журчащих рек.
Да, скоро настанет перемена к лучшему… и он уйдет даже наперекор врачебным рекомендациям. Проблема в том, что его ноги были слабы, равновесие ненадежно, и на самом деле он действительно чувствовал себя неважно, хоть и не был при смерти. Нет, он завис в чистилище между сбивающей с ног хворью и относительным здравием, достаточно немощный, чтобы ему ограничили свободу передвижения, но не в бреду и лежа ничком, не осознавая ход времени.
Он бы предпочёл последнее. Для него часы тянулись с черепашьей скоростью, и он до боли осознавал их зловредную лень.
Натянув покрывала обратно на живот, Рейдж, морщась, повернулся на бок и потянулся к масляной лампе на прикроватном столике. Затушив слабый свет, он полностью лёг и обездвижил конечности, чтобы избежать любой претензии со стороны раны. Притворяясь застывшей и едва дышащей статуей, Рейдж пытался не думать о том, что одной ночью, может рано, а может намного позднее, его охватит мертвый паралич, он умрёт, а его душа отправится в Забвение.