Задыхаясь, Никс повернулась, сердце бешено колотилось в ушах.
Вот только ничего.
Каждый звук был поводом для тревоги. Каждая едва уловимая капля воска или грунтовой воды, водопада, даже ее собственное дыхание, со свистом входящее в нос и выходящее через него же, все привлекало ее внимание. В промежутках между этими всплесками повышенной готовности она возвращалась к своим воспоминаниям о кормлении, затем о том, что произошло позже, в купели.
Когда от всего этого у нее заболело сердце в груди так, что стало совсем невыносимо, Никс сменила картинку в голове.
Представила, как Жанель умирает здесь, под землей, в одиночестве.
Да, несомненно, ей стало легче.
Протерев глаза, Никс воскресила в памяти последнее ясное воспоминание о сестре. За две ночи до того, как Совет собрался по поводу смерти того старика, но уже после того, как представитель власти предъявил Жанель официальное обвинение.
Последний прием пищи. На их маленькой кухне в фермерском доме, за столом на четыре персоны, где они проводили трапезы всю жизнь. Жанель стояла напротив нее, ее рыжие волосы были распущены, локоны подсыхали после душа, который она только что приняла. Кукурузные хлопья… да, они ели кукурузные хлопья, перед каждым из них стояла полная миска. Единственный звук в комнате, в доме… во всем мире — это стук ложек о дешевый фарфор.
Жанель была очень спокойна. Как та, кто знает, что не виновна в предъявленных ей обвинениях и верит, что справедливость восторжествует и правда, в конце концов, откроется. Тебе легко, ты уверена, что все будет хорошо — потому что никто не поверит в то, что ты в принципе способна кого-то убить, не говоря уже о старике, на которого ты работала и в котором души не чаяла.
Никс помнила, как черпала силы в этом спокойствии.
Все будет хорошо. Каким бы страшным ни было официальное обвинение, все будет в порядке.
Так она думала в то время.
Из этого момента она ушла дальше в прошлое, вспоминая, как Жанель, смеясь, выбежала из ангара под дождь, когда гремел гром, и молния озаряла ночное небо.
Все это исчезло, и никогда больше не повторится. Пустота с тех пор, как Жанель увезли. Но увидев ее имя на тюремной Стене, Никс словно совершила остановку с жёстким торможением, впервые настолько остро осознала потерю. Хоть Жанель и была разлучена с семьей, все же она была жива, и потому Никс считала, что у нее есть будущее. Какое бы ни было, где бы то ни было… будущее, каким бы невозможным оно ни казалось.
Напрасная надежда и свойственная ей решимость делали осязаемым — по крайней мере, в ее мыслях — то, чего она не могла коснуться, то, что не могла вернуть домой. Не счесть, сколько дней она пролежала в постели, считая, что найдет Жанель, зная, что она найдет ее. Но в конечном итоге, пророчество, которое она так лелеяла, не сбылось. И в подтверждение этому у нее была фотография имени Жанель на Стене.
Траурный саван опустился на плечи Никс, тяжелый и мрачный, и еще сильнее ее душил тот факт, что она покидает тюрьму с двумя потерями.
Именно эта реальность мучила ее, когда, наконец, прибыли мужчины. Шак шел впереди, Кейн в черной мантии позади него, а Лукан, Мэйхем и Апекс замыкали колонну. Поднявшись на ноги, Никс сделала все, что могла, чтобы отбросить подобное настроение — и, представ перед группой, она порадовалась тому, что не встретила их в темном переулке.
Особенно Апекса с его обсидиановыми глазами.
— Рада видеть всех вас, — хрипло сказала она.
Представляете, мое сердце разбилось вдребезги, когда я подвергла опасности свою жизнь и узнала, что моя сестра мертва. Считай два несчастья по цене одного.
Кейн заговорил первым:
— Шакал рассказал о проявленной тобой храбрости, когда тебе удалось скрыться от стражи. — Джентльмен поклонился. — Ты — достойная женщина.
— Она настоящий боец, да, — согласился Лукан. — Несомненно.
Настала ее очередь краснеть, что, по мнению Никс, было пустой тратой времени. Да ладно, как будто она маленькая девочка, которую пригласили погонять мяч со старшими.
— Так, каков наш план? — Она посмотрела на них, а затем сосредоточилась на Шаке. — Куда мы идем?
— Кейн провел небольшое расследование. — Шак подошел и встал рядом с ней. — Тюрьма все еще на блокаде, но они вызывают двойную смену, чтобы наверстать упущенное, как я и думал, а у рабочих сейчас обед. Порядок скоро восстановят. Мы вольемся в ряды, когда всех призовут на службу, и отправимся в производственную зону.