— Извиняюсь, граждане стрелки, мне срочно нужна… – Катрин хотела вытребовать подзорную трубу, дабы обозреть «Шеп», стоящую у дальнего причала и наполовину заслоненную иными «транспортно-боевыми» дахабьями, но тут же увидела бредущего мимо зернового склада шефа. Вейль явно направлялся в деревню, вид у него был сонный и сугубо прогуливающийся, что, конечно, ни о чем не говорило. … – Мне срочно нужно на «Легкую Шеп», – закончила противоречивую мысль архе-зэка. – Гражданка Ученый Секретарь давеча наказывала, а я чуть не проспала.
Вояки понимающе закивали. Присвоение гражданке Монтозан (от аристократической приставки «де» Камилле пришлось временно отказаться) звания ученого секретаря сразу расставило все по своим местам. Странно было сразу не додуматься и путешествовать в сомнительно-неопределенном качестве «дамы при ученых». Впрочем, взбалмошная тайная профессор успела поудивлять экипаж иными фокусами, вникать в детали которых у Катрин никакого желания не имелось. Сейчас-то перевод Камиллы в качество Очень Ученого Секретаря многое объяснил команде – ученая баба, она окончательно непонятна, она ж с заведомыми завихрениями, что такой образованной несуразности простительно.
Закрепляя завесу никаба, Катрин спрыгнула со сходен. Шефа терять нельзя, но и показывать, что тащимся за ним, неразумно. С чего вдруг нахлынула этакая жажда детективной деятельности, объяснить было сложно. Но чувство тревоги подталкивало в спину и пониже. Шпионка удивилась собственному поведению и еще больше занервничала. Тут Катрин осмыслила, что ноги уж слишком путает подол абайи – и по какой-такой мазохистской блажи натянула платье поверх боевых шальвар? Неужели предчувствовала, что придется следить и необходимо «слиться с уличными массами»? Правда, слиться мешал жилет, по-дурацки сочетающийся с платьем. Странно, ведь абсолютно трезвая собиралась-одевалась. Катрин скинула и свернула нарядный предмет туалета, сунула под мышку. Теперь местные аборигены и солдаты вообще перестали коситься – наплывали первые сумерки, они тут быстрые, короткие и умиротворяющие.
Вейль прогуливающимся шагом двигался по улице (практически единственной и центральной в Куах-эль-Сорхиер), вот задержался у лавки, что-то жестами спросил у торговца. Вообще улочка оказалась людной: «понаехавших» в деревне нынче хватало, на фрэнчей-неверных глазели собравшиеся обитатели окрестностей, уже без особого страха разглядывали, но и без особой радости. Но торговля шла недурно, где-то слышалась музыка. Мелодия, ведомая тамбурином и лаконичной двухструнной скрипкой, казалась несколько однообразной, но слушателям выбирать особо было не из чего, да большей части солдат и дома в Европе в Опера Гарнье бывать не довелось. Впрочем, деревенское музицирование скрашивалось клацаньем кастаньет и поющим женским голосом, народ дружно тянулся к центру культурной жизни. Вейль исключением не стал.
В небольшую толпу Катрин лезть не стала, пристроилась за углом, оставляя в поле зрения ближайшие лавки и нечто вроде кофейни, у которой пристроились музыканты. Веселый дряхлый старикан орудовал скрипкой, его помощник (юнец, лет под семьдесят) выстукивал на барабане, под этот аккомпанемент мягкие женские голоса выводили что-то сладкое и романтичное, вкусом напоминающее сахарную вату, завернутую в лоскутики бракованного шелка. Певичек видно не было – по здешнему обычаю правоверной девице-артистке приличествует петь отгороженной от взглядов чужих мужчин тщательно зарешеченным окном или, на худой случай, надежным занавесом. Репутацию певиц-альмэ это не то чтобы надежно спасает, но принципиально отделяет от бесстыжих и порочных гауази – те вообще перед мужчинами танцуют. Ужас-ужас! Все эти фольклорные подробности не особо интересовали архе-зэка, но тема живо обсуждалась на «Неаполе», ибо боевые речники в Каире ничего интересного толком рассмотреть не успели и все еще немножко верили в арабские сказки. Между прочим, Денон, несмотря на свой академический статус и несомненный интеллект, тоже как-то признался, что охотно бы зарисовал «настоящую баядерку». Угу, в этой лавке как раз парочка сладкоголосых пери сидит, жиреет.
Катрин хмыкнула, поскольку заметила упомянутого художника-портретиста-египтолога и «прочая-прочая». Прогуливаются они здесь с гражданином капитаном-артиллеристом. О, и экспедиционный лекарь по улочке бредет! Что волшебство музыки с людьми творит?! У шпионки мелькнула мысль, что она и сама как та муха сюда прижужжала, но тут наблюдательницу отвлекла пропажа шефа. Черт, только что тут стоял, одобрительно кивал невидимым кастаньетам...