Серьезное сражение, начатое даже не на рассвете, а практически поздним вечером – абсолютно дурной тон и эксцентричность, прежде не присущая даже диким вождям мамлюков. Но главное: ранение генерала и вырезанные в госпитале больные! Солдаты изъявляли готовность вообще не брать пленных, и в штабе понимали ярость честных вояк.
Генерал слушал вялую перестрелку у полевого лагеря и гадал – до рассвета или уже после первой утренней молитвы атакует Мурад-бей? Волновала ситуация и на юге, у порогов – местность там была столь своеобразна, что дозорные вполне могли не услышать и прозевать вражеских кавалеристов.
Несомненно, крупным силам там не развернуться, налет будет остановлен на улицах. Но в неразберихе пехота может понести чувствительные потери. В неправильном бою, в мгновенно вспыхивающей рукопашной, да еще при плохой видимости, может случиться, что один мамлюк будет стоить десятка солдат. Увы, французские парни вышколены именно для строевого боя, и даже гусары предпочитают не сходиться в рубке «один на один» с неистовыми сабельниками Египта. Дело не в личной храбрости. Дело в средневековой дикости. Впрочем, скоро рассвет и нахлынувшие толпы нарядных воинов военно-исторического прошлого неминуемо разобьются о стальные квадраты-каре современной (пусть и оборванной) непоколебимой пехоты.
О северных кварталах генерал Бельяр практически не думал. Крупным силам мамлюков там взяться неоткуда, но если они даже вздумают обойти город, дорога там единственная, местность изрезанна, камениста и неудобна для кавалерийских действий. Хотя если есть желание – добро пожаловать! Стесняющая сама себе масса всадников, выкатывающаяся на площади под плотные залпы пехоты – что может быть лучше?
Генерал Бельяр был прав во всем, кроме одного. Противник имел более сложный план. И хотя почти сразу после начала сражения многие мамлюки забыли приказ, поддавшись столь знакомому упоению боем и предвкушению сладости вражеской крови, отдельные воины со своими слугами-оруженосцами продолжали действовать по плану.
Северная окраина: с воинственным ревом, стрельбой и призывами к Аллаху, кавалерия ворвалась в город. Французские дозоры этого события не пропустили (да его и невозможно было прозевать), стрелки легкой полубригады спешно заграждали улицы импровизированными баррикадами и выстраивались за преградой. Заграждение не выглядело таким уж убедительным, но лица пехотинцев были бледны и хищны. Здесь все помнили погибших в лазарете товарищей…
— Строят просто отвратительно, – пробормотала Катрин, освобождая провалившуюся ступню. Опять крыша, на этот раз дряхлая до невозможности. Насчет шума можно было не стесняться – буйная египетская кавалерия орала, ржала и гремела копытами так, что стены тряслись. Вот именно. Сейчас все рассыплется, и как шмякнешься…
Архе-зэка перебралась на соседнюю постройку. Дальше придется обхватывать ствол пальмы, и, либо спускаться с плоскокрышного «олимпа» на грешную землю, либо воспарить духом-телом на обезьяний маневр и скакнуть на следующее дерево. Собираясь спускаться, оглянулась. На улицах завязывалось сражение. Заборы и дома заслоняли происходящее, но по выстрелам и отблескам зажженных факелов понятно: спалят Сиену-Асуан, как пить дать, дотла спалят. По близкому проулку пронеслась четверка всадников, за ними еще трое. Целеустремленно галопируют. Нормальные мамлюки всегда идут в обход, песня была такая. Ну, почти такая, отчего-то вспоминается все время. Все же кто-то ее здешним аборигенам подробно напел. Катрин поморщилась. Шеф старинные иноязычные кино-песенки вряд ли коллекционирует, но в лоб ему пулю пустить все равно придется. Ублюдок сонливый.