Катрин сидела на узкой ступеньке, видимый «сектор обстрела» был сужен, но половина мертвецкой как на ладони. В люк, выводящий на крышу, залетал ветерок, дышалось здесь полегче, а может наблюдательница уже принюхалась. Стояла тишина, слабо колыхались огоньки ламп. Из «подсобки» было донесся короткий легкий шум — доказывающий, что основная «археологическая» группа никуда не испарилась. Возможно, бедняга Барбе вновь сомлел и его приводили в чувство нюхательными солями или более практичным массажем щек. Но в «подсобке» стихло быстро, с улицы тоже не доносилось ни звука. Катрин вновь и вновь невольно поглядывала на омывальную скамью и гадкое корыто. Мертвецов Вдова не опасалась давно и устойчиво, к призракам и привидениям относилась крайне прохладно, но вряд ли приличный призрак вздумает заявляться, когда в мертвецкой сидит засада в количестве пяти весьма живых бездельников. В сущности, призраки чрезвычайно скромны и тяготеют к одиноким и робким зрителям. Хотя толмач может неприятности накликать — страх тоже воняет, подманивает. Интересно, вдруг у робкого Барбе сюда какие-то родственницы ходили зрение проверять, бесплодие искоренять? Может, переводчик и сам правнук этой мертвецкой?
Мысли и настроение были так себе. Стол и особенно корыто так и притягивали взгляд. Спору нет: покойнику лучше упокаиваться умытому и в чистом саване. Отсеченную голову тут, наверно, отдельно и особо тщательно моют. Так-то все правильно, логично, но отчего обстановка такая… гнетуще-нуарная? Впрочем, XVIII век, отсталости по части санитарных норм и финансирования, можно понять…
Шагам Катрин обрадовалась — хоть что-то, кроме этого проклятого пахучего корыта. Наблюдательница рискнула спуститься на несколько ступенек, полюбопытствовать — снизу черную тень на темной лестнице все равно не разглядят.
В приоткрытую дверь магсиль ас-султан протиснулась женщина — укутанная с ног до головы, но вполне угадывающегося весьма зрелого телосложения. Похоже, не глаза прокралась лечить. Эк бедняжку припекло, раз в такую нервную ночь решилась за спасением обратиться. Навстречу гостье проковылял старик-сторож…
Вот тут Катрин не поняла. До этого мгновения никакого старичка в мертвецкой не было. Не так уж велико здание, даже если бы где-то имелся потайной чулан, звук движения выдал бы. Получалось, что сторож сидел прямо здесь, по соседству с корытом? Но как он мог сидеть, если его там не сидело? Ладно, рассеянные вдовы, мимоходом разглядывающие скамьи для покойников, могли прозевать присутствие хозяина, но ведь в «подсобке» находятся вполне зрячие мужчины и все помещение у них на виду. Да и не способен человек сидеть абсолютно бесшумно, даже дремлющим живым людям свойственно похрапывать-попукивать. Катрин на лестнице битый час над обмываниями и иными философскими темами размышляла, нет, явно не могла пропустить признаки жизни. Появились нехорошие догадки…
Меж тем внизу происходили вещи довольно странные, но вполне мирные и спокойные. Страждущая паломница, стеснительно придерживая на лице вуаль, сунула сторожу пару монеток. Старикан подслеповато рассмотрел плату, одобрительно закивал. Все так же в полной тишине женщина двинулась к скамье, опустилась на колени и принялась загадочно ерзать. Катрин не без труда догадалось, что гостья подбирает нужную ногу[11]. Паломница тяжко подвинулась на попе вперед, убедилась, что первой следует именно левая нога и полезла под скамью. Упражнение непростое — фигурой гостья обладала сытой, а зазор древняя мебель оставляла минимальным. Тетка все же протиснулась под обмывочной скамьей, шумно с облегчением выдохнула и принялась трудно подниматься на ноги. Подобрала полы одежды, сосредоточилась, вновь вычислила нужную ногу, перешагнула через каменный лежак. Сторож тактично отвернувшись, поправлял огонь в лампе. Толстуха опустилась на пол, вновь полезла под скамью…
Как выяснилось, обряд требовал семикратного повторения. Катрин прониклась определенным сочувствием: с гимнастикой паломницу судьба-злодейка не ознакомила в принципе, а теперь изволь щемиться под низкую скамью. Воистину, дети — большое счастье, а бездетность — наоборот. Наконец, ползуче-шагучий ритуал был закончен, толстуха в последний раз перебралась через мертвецкое ложе, постояла, отдуваясь и держась за бок. Потом нагнулась к корыту и истово, с плесканиями, умылась.
Даже до лестницы докатилась волна всколыхнувшихся тяжких ароматов…
Вытираться, видимо, ритуал запрещал. Паломница поклонилась сторожу, сунула еще монетку и попятилась к дверям. Старик так же кланялся щедрой гостье; за все время не было произнесено ни слова, доносилось только пыхтение, шорох одежд, протирающих пол и шарканье туфель.