— Наплевать, — пробормотал Вейль, не отрывая алчущего взгляда от храмовых полу-руин. — Я все равно войду. Господа, благодарю, что согласились проводить. Вам, Кольт, я более чем признателен. Без вас я бы не дошел. Согласен, я был не самым лучшим спутником. Если вас утешит, дорогая Катрин, — в самом ближайшем будущем я отвечу за все. И едва ли приговор будет мягок.
— Валяете, отвечайте, — пробормотала Катрин. — Гад вы, конечно, конченный. Но если суд найдет смягчающие обстоятельства… В общем, удачи, как бы странно это не звучало.
— Благодарю, — Жак Вейль, не оглядываясь, зашагал к храму…
Он так и не оглянулся. Деловито поднялся по ступеням и исчез. Над площадью затих очередной вопль неистовой боли.
Бывший шеф, несмотря на свое абсолютное безумие, оказался одним из самых решительных людей, которых довелось встречать Катрин. Экое же пакостное ощущение на прощание оставил — теперь всю жизнь будешь о собственной трусости размышлять.
— А нас, похоже, пока не пустят, — с некоторой растерянностью сказал капрал подруге.
Анис кивнула:
— И здесь мы мордой не выйти. Ну, пусть будет решать.
Влюбленные психи взялись за руки и поплелись к западной улочке. О архе-зэка они, кажется, напрочь забыли.
Катрин, с абсолютно неуместным здесь штуцером и отягощенным боевым железом поясом, чувствовала себя посреди этой площади глуповато. Немногочисленные люди вокруг точно знали, зачем они здесь живут, а вот этак… незваной туристкой быть стыдно. Конечно, не туристка, а сугубо волей нелегких жизненных обстоятельств занесена, и бог это знает, но тем не менее…
Бог ей ничего не сказал, и это нервировало. И немного обижало. Вот Вейль получил ответ мгновенно, и наивным влюбленным тоже было что-то объявлено, даже собаченции разрешено полезным делом заняться, а архе-зэка вообще наглухо проигнорировали. Торчи здесь дура-дурой. Ведь если бы отпустил…
Нет, не отпустил. Трафик нынче жиденький, не заметить нового паломника невозможно, так что, как выражается безносая красавица «будет решать». Это ж даже не бюрократия, а еще хуже…
Катрин отогнала непочтительные мысли. Несомненно, спрятать их невозможно, но сдержанность не повредит. Но что делать-то? Вообще-то в пустынных землях с этим вопросом просто — к колодцу нужно идти.
Решение выглядело правильным — стоило двинуться к центру площади, как паломница углядела знакомые лица. Ну и морды.
Бедуинов внук и его осел сидели под колоннами. В прямом смысле сидели: осел пристроился пусть и не на каменном парапете, но расселся по-собачьи, явив площади светлое брюхо и все остальное.
— Здоровеньки булы! — поприветствовал бедуинский потомок на чуждом храмовой площади наречии и перешел на обще-английский. — Видим-видим: добрались благополучно, чертового лягушатника, наконец, спровадили. Присаживайтесь, леди. А ты, животное, ляжки сдвинь, видишь, цивилизованная дама приперлась.
Устыженный тычком локтя осел прилег.
— Добрый день. Если это вообще день, — пробормотала Катрин. — Тут что, очередь?
— Типа того, хотя и не совсем. Торопиться здесь не принято, это да. Присаживайся. Если попить — то у колодца, если умыться-искупаться, так вот купальня.
Катрин поставила штуцер рядом с ослом, пошла к колодцу. На камне стоял треснутый кувшинчик, вода оказалась прохладной, но безвкусной. Умываться было приятнее — бассейн под колоннадой выглядел просто дивно, хотя и его слегка подпортили осыпавшиеся с бортиков на неглубокое дно камни облицовки.
Архе-зэка утерлась подолом сорочки и вернулась к знакомцам. Бедуин и осел лузгали семечки: двуногий обитатель пустынь предпочитал подсолнечник, непарнокопытное — тыквенные. Самостоятельно четвероногий щелкать конечно, не мог, милосердный хозяин вставлял «семку» меж здоровенных ослиных зубов и контролировал процесс. Животное старалось, но получалось через раз. Впрочем, сглатывал осел все подряд, желудок-то хороший.
— Копыта — это проблема, — поведал бедуин. — Главное, грести ими неудобно. С другой стороны, все мы несовершенны. Да ты, леди, угощайся, у нас тут без церемоний.
— Тогда я тыквенных, если позволите, — Катрин отсыпала из газетного «фунтика» белых семечек.
Тыквенные оказались домашнего производства, с остатками оранжевых высохших волокон. Подсолены в меру, весьма недурны. Архе-зэка уже не помнила, когда в последний раз пробовала такой пасторальный продукт.
Щелкать семечки, сидя у умирающего храма смерти, казалось чистым безумием. Но вполне себе естественным таким безумием, гармоничным. Что, собственно, тут еще делать?