Кстати, в «Родословной…» все же содержатся кое-какие подробности о пребывании в Мекке. Хотя и касаются они некоего имущественного дела, летописные детали со временем становятся только ценнее. Мы строим настоящее на минувшем, имея о нем слабое представление. И только звучание забытых имен, переливы голосов ушедших предков, вместившие громадные отрезки истории, возвращают нашему настоящему утраченную поэзию. И в воображении оживают тесные улочки Мекки, каменные ступени соборной мечети, священная площадь и древняя Кааба, видевшая миллионы паломников за прошедшие тысячелетия.
Находясь у святынь Мекки, Шакарим, конечно, помнил, что по этим площадям проходил его знаменитый дед, прикасался к тем же камням, которые сегодня притягивали горячей поверхностью и его. Сколько поколений, сколько великих личностей было на этой площади! А теперь, прорывая толщу веков, рядом с ними, рядом с тенью деда Кунанбая, стоял он, Шакарим.
Вот этот отрывок из «Родословной…»:
«Когда Кунанбай в 1873–1874 годах совершал хадж, он купил в Мекке для паломников-казахов гостиный дом, сопроводив покупку обрядом жертвоприношения. Сейчас его называют Малым домом. В настоящее время в нем живет бек Султан из Младшего жуза, кажется, образованный человек. Вообще-то хранителем дома покойный кажы определил сопы Канатбая. Но он умер, в доме осталась его вдова, которая воспитывала племянницу. Так вот, за этого Султана вдова и выдала племянницу, сделав его управителем гостиного дома.
Совершая в 1905–1906 годах свой хадж, я видел этот дом. В него до меня вселились паломники. Не желая обидеть их, я снял другое жилье. Султан успел сообщить, что в настоящее время дом записан на имя Досжана-кажы из Младшего жуза, а по какой причине, сам не знает.
Я решил пойти на следующий день к тарифу Мекки — высшему духовному лицу, чтобы по документам тридцатиоднолетней давности найти сведения о том, кому все же принадлежит дом. Предупредил об этом проводника. Но, к сожалению, занемог. Едва поправился, как младший проводник по имени Ибрагим Малуани объявил, что мы немедленно уходим. Пришлось уезжать.
Между тем покойный Такиани-кажы говорил: «Хотя я первым покупал дом, паломники из Младшего жуза дали больше денег».
По этой ли причине дом оказался записанным за Досжаном-кажы, либо передача собственности произошла в момент совершения обряда жертвоприношения, я так и не узнал.
После Кунанбая-кажы из наших семей в Мекку ходил его родич Акберды, сын Жакыпа, здесь он и скончался. На его могиле я прочел заупокойную».
Кто умер в Мекке, тот и свят. В мусульманском мире считается, что принявший смерть во время хаджа попадает в рай. Поэтому понятно смирение, с которым Шакарим почтил могилу сородича.
К рассказу можно добавить, что служитель одной из мечетей в казахской степи хальфе Досжан был в Мекке в одно время с Кунанбаем. На него, надо полагать, и переписали гостиный дом в Мекке.
Жаль, что деликатная попытка Шакарима выяснить, кому и на каких основаниях принадлежит гостиный дом, не увенчалась успехом. Ведь он, как прямой потомок Кунанбая, вполне мог претендовать на собственность. Мог переписать дом на себя. Не ради наживы, конечно, а хотя бы в память о Кунан-бае. Но, видно, не судьба.
Паломники возвращались из Мекки в Россию тем же путем. Вот только задержались в Стамбуле почти на месяц — выше Шакарим говорил об этом. Их группу оставили на карантин в связи с кишечным заболеванием у нескольких лиц. Задержку поэт использовал сполна, вдоволь пообщавшись с обитавшими в Стамбуле образованными людьми со всех концов света.
Он вернулся в Семипалатинск в конце марта 1906 года. Сдал в канцелярию военного губернатора заграничный паспорт и тотчас отправился в Чингистау.
В родном краю его встречали как победителя.
Ахат вспоминал:
«Отец вернулся из Мекки ближе к лету, когда появилась зелень и земля начала просыхать. Мы на арбах выехали навстречу километров на пятнадцать. Встретили около аула Шаке. Из Мекки отец высылал в адрес Анияра большие посылки. Анияр передавал их из города в аул через рассыльных. Посылки складывали в доме. Когда мы спрашивали: «Что это?» — нам отвечали: «Это конфеты, присланные вашим отцом. Даст, когда сам приедет», — и мы очень радовались. И только когда отец по приезде открыл ящики, увидели, что они набиты книгами».
Шакарим сильно устал, однако никакого разочарования не чувствовал. Рассказывая родным о тяготах пути, видел в их глазах смесь ужаса и восторга, страха и восхищения. Они проезжали вместе с ним на поезде мимо белых полей и застывших в снегах лесов России. Плыли по морю на пароходе, денно и нощно ожидая нашествия болезней, мора, голода или кораблекрушения. Дни и ночи шли по раскаленным пескам Аравии, чтобы добраться до Мекки, трижды обогнуть Каабу и ощутить ничтожность всех человеческих бед перед величием Бога.
Но сам Шакарим никаких страхов не помнил. Думал только о счастливых мгновениях открытия мира.
Отныне ему ничего не стоило стряхнуть с себя пыль дорог, унять силу ветров, охватить мысленным взором иные миры. Его не страшили ни лютые зимы, которые еще предстояло пережить в одинокой степи, ни болезни мира, ни тоска одиночества, неотвратимо посещающая заточенного в темницу незнания любителя словесного творчества.
Приближение образа России
Вернувшись из Мекки, Шакарим скоро завершил работу над «Дубровским». Поэтический перевод получился красивым, легко читаемым, словно Пушкин писал исходный вариант не в прозе, а в стихах, как «Евгения Онегина», а Шакарим только переложил славянскую вязь русского гения на казахский поэтический язык.
Перевод повести «Дубровский» он задумал давно, лет десять назад. Приступил к нему в 1903 году, не закончил, оставил на потом. И вот теперь на каком-то душевном подъеме он создал интересное произведение, которое сам считал дастаном — поэмой.
Нетрудно понять, почему именно сейчас так споро пошла работа над переводом. Одним из самых ценных приобретений, сделанных в путешествии, стало новое восприятие русского языка, русской культуры, русской жизни, возникшее из тех ярких ощущений, которые сложились в поездке через Россию. Возможно, впечатления носили дорожный характер, недостаточный для глубокого погружения в национальную идентичность. Но и первичного потока информации оказалось немало для осмысления.
Как все же часто местопребывание добавляет нашим знаниям недостающую ясность восприятия мира. Раньше Шакарим представлял себе Россию не столько по облику чиновников, купцов и военных, проживавших в Семипалатинске, сколько по красочным описаниям русской жизни в произведениях Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Толстого. У них находил отклик своим исканиям правды и справедливости. Книжные впечатления были по большей части упрощенны, хотя и образны, но это не главное. Шакарим напитал их своими грезами, и они забрали власть над ним. В его представлении возник некий идеал огромной страны с долгими зимними вечерами, золотом погожих осенних дней и благодатной летней прохладой исполинских лесов. Этот образ нес какую-то недоступную тайну, мучительное очарование.
И когда теперь он соприкоснулся с оригиналом, достиг недосягаемых далей, про которые в степи знали только, в какой они стороне, живое восприятие, оказавшееся, как всегда, более полным, более ярким, опрокинуло прежние «литературные» представления.
Общительные, радушные люди, особый дух Руси, кипучая атмосфера городов, вокзалов, поездов, благодаря которым огромная страна, присутствовавшая прежде только в мыслях, заняла прочное место в памяти, навсегда запала в сердце, зародила мечту. Шакариму страстно захотелось стать ближе к России, напитаться от нее бесконечной тяги к познанию, которой жили русские люди, приблизить к ней степь и всех казахов, чтобы и они ощутили пульс динамичной жизни.