Без сомнения, если человеку дана душа, дана жизнь в пространстве, смысл ее не в том, чтобы есть, пить, спать. Что тогда отличало бы его от животного?
Человеку дан разум, язык для общения. Потому жизнь человеку дана не для пустого времяпровождения.
Тогда в чем же смысл жизни? Думаю, на этот вопрос мы найдем ответы в словах мыслителей и мудрецов, живших до нас. Их речи многозначны и содержательны, мысли глубоки и широки. «Делай добро себе. Если пресытился, делай добро друзьям», — говорили они. В этих словах, я думаю, и заключен ответ на вопрос Шакарима — мирзы».
Шакарим ставил проблему шире. Говорил: «Жизнь — атрибут исчезающей души».
Не столь важно, к какой разновидности идеализма или материализма он тяготел — разве в классификации дело? Гораздо важнее, что он рассуждал как поэт. Свято верил, что жизнь зависит от души, и жизнь прекращается, когда душа покидает тело.
«Душа может обрести тело, но плоть не создаст души», — утверждал Шакарим в написанном позднее стихотворении философского ряда «Я не нашел мастеровитого среди людей…». Задача поэта — хранить гармонию человеческой души. Поэт ищет смысл жизни, но боится его найти. Стремится оставаться в кругу созданных им образов, а не выдавать абсолютно верные решения.
Язык логики принадлежит науке, язык символов — поэзии. Шакарим владел обоими и опасался их конфликта. Вот и задумал переложить труд на читателей, задав вопрос: в чем смысл жизни?
Хотя, кажется, знал ответ. Во всяком случае, имел версии.
Вспомним, как он писал в стихотворении «Глупцы и звери» («Зеркало казахов»):
Вновь о Боге, о Создателе, и это опять близко к истине.
Ведь если человек послан на землю Богом, то должно иметь место и какое-то предопределение — рок. А если все в жизни предопределено, то к чему слова, какая нужда ставить вопросы? В таком случае и вопрос Шакарима должен быть адресован ему, Аллаху: в чем смысл жизни, что в ней наиболее важно для человека? И тогда из глубин сознания придет ответ, как послание Бога: загадка жизни состоит в том, что она — лишь часть другой загадки, которая называется вечностью.
Возможно, это самый утешительный ответ на вопрос Шакарима.
Третий его вопрос вуалирует сомнение, которое вроде бы не подобает демонстрировать верующему человеку.
Верите ли в то, что после смерти нас ждут наслаждения или муки? — с серьезным видом вопрошал поэт, который в действительности не упускал случая поиронизировать на тему мулл, обещающих прихожанам сладкую жизнь в раю. Вот пример:
На самом деле Шакарима волновало вовсе не то, куда мы попадем — в ад или рай. Он явно подразумевал другой вопрос: вообще есть ли жизнь после смерти?
Это из стихотворения, написанного в двадцатые годы.
Он всю жизнь осторожно, видимо, чтобы не прослыть еретиком, вопрошал: существует ли потусторонний мир? Есть ли жизнь после кончины? Если есть, как она выглядит?
Вроде бы определился, что для поэта жизнь после смерти воплощается в стихах:
Но все равно сомневался. Словно не мог понять, какая жизнь истинна: та, которую мы проживаем, или та, которая ждет на небесах? Сомнение лежит в основе познания. Древние смущали ум, наводя на мысль о вечном возвращении.
Платон вообще считал, что по скончании веков всемирная история повторится, родятся те же люди и повторят ту же судьбу, и он опять будет в Афинах излагать свое учение перед той же аудиторией.
И лишь Сократ решил для себя проблему с парадоксальной легкостью. «Хочу объяснить, почему, на мой взгляд, человек, который действительно посвятил жизнь философии, перед смертью полон бодрости и надежды обрести за могилой величайшие блага, — говорил он собеседникам в «Федоне», перед тем как выпить яд цикуты по приговору афинского суда. — Те, кто подлинно преданы философии, заняты на самом деле только одним — умиранием и смертью… Знайте и помните, однако же, что я надеюсь прийти к добрым людям, хотя и не могу утверждать это со всей решительностью. Но что я предстану перед богами, самыми добрыми из владык, — знайте и помните, это я утверждаю без колебаний, решительнее, чем что бы то ни было в подобном роде! Так что никаких оснований для недовольства у меня нет, напротив, я полон радостной надежды, что умерших ждет некое будущее и что оно, как гласят и старинные предания, неизмеримо лучше для добрых, чем для дурных».
И Шакарим, подавляя в себе логическое умонастроение, предпочитал смутно верить в жизнь после смерти. Легко поддавался очарованию учения о переселении душ, прекрасно понимая высокую вероятность заблуждения.
Его крайне раздражал рациональный пассаж Шопенгауэра в книге «Мир как воля и представление»: «Формой проявления воли, то есть формой жизни или реальности, служит, собственно, только настоящее, не будущее и не прошлое: последние находятся только в понятии, существуют только в связи познания, поскольку оно следует закону основания. В прошедшем не жил ни один человек, и в будущем никогда не будет жить ни один. Только одно настоящее — форма всякой жизни, но зато оно — прочное достояние, которое никогда нельзя у нее отторгнуть».