— „Ну, что, как твои уроки? Поди, все перезабыла“, — спросил он.
Я ничего не ответила.
— „Нет, нет, не забыла“, — начала мать, а отец подхватил:
— „Ступай, дочка, принеси книги. Пусть Шакирд-аби послушает тебя“.
Я принесла коран. Открыла и громко прочла первую молитву: я читала и сама заслушалась. В памяти встали все прежние дни, я вспомнила пряник Шакирд-аби, даже почувствовала во рту его вкус, и вдруг у меня стало так радостно на душе.
— „Не забыла, не забыла!“ — начал меня хвалить Шакирд-аби — „Если бы я прямо из города ехал, непременно привез бы пряник,“ — и, вытащив из кармана кисет, он дал мне полушку.
— „На вот,“ — сказал он, — „купишь себе пряник у торговца“.
Счастливая, я понесла монету спрятать в кукольный сундучок. Меня уложили спать. Впросонках я слышала, как Шакирд-аби читал коран. Открыла глаза и увидела, что отец с матерью еще молятся. Потом мать постлала в одном углу отцу, в другом Шакирд-аби. Я опять уснула.
И вот вижу я, не то во сне, не то на яву, что Дубрэн-Хаят стоить передо мною вся голая. Вода с нее струится, как с мокрой мочалки, и все тело покрыто речной плесенью — „лягушечьим покрывалом“; с лица течет грязная, вонючая жидкость, рот широко: раскрыт, зубы оскалены, она — смеется... Мне страшно, я кричу „мама“, силюсь бежать, но ноги у меня, что свинец, не могу шагнуть... Я рвусь, бегу, и все стою на месте. Она идет ко мне. Она хочет меня обнять, обнимает... сжимает все мое тело своей рукой... Зеленая плесень, как живая, тянется ко мне, липнет. Вот прилипла к моему животу... Ледяная дрожь пронизала меня с ног до головы, сердце захолонуло. Я хочу крикнуть, кричу, но никто не идет на мой крик. Холодная плесень ползет у меня по животу, по ногам, добралась до шеи... Я в ужасе крикнула, и сама проснулась от своего голоса. Очнувшись, я почувствовала, что что-то большое, тяжелое лежит у меня на животе, растопырившись, словно зубчатые вилы. От страха я в одно мгновение пришла в себя. Комната была освещена осенним месяцем, и я заметила лежащего, повернувшись в мою сторону Шакирд-аби, а немного далее ровно дышал отец. Я вдруг поняла, что этот посторонний давящий предмет была рука Шакирд-аби. Я сбросила эту тяжелую руку, и она тяжко шлепнулась о пол. С этим звуком у меня мысли беспокойно заработали. Словно мне кто на ухо шепнул:
— „Гуляла!“ — Значит я „гуляла“, как Дубрэн-Хаят. Мне завтра тоже вымажут ворота, про меня сложат песню...
Я уже представляла себе, как меня поведут по улице, вымазав сажей, голую, облепленную лягушечьим покрывалом. Меня бросило в пот, в жар, и вдруг у меня стал так болеть живот, как никогда в жизни. Мне пришло в голову, что я рожу ребенка. И эта мысль так засела у меня в полове, что мне от боли и страха хотелось кричать, как кричала моя невестка при родах. Но вспомнила отца, мать, и от стыда хотелось провалиться сквозь землю. Чтобы не переносить такой позор, мне захотелось умереть. Стала я читать все молитвы, какие знала, просила у Бога смерти... Живот все не унимался. Бог не внял моей молитве. Я рассердилась.
— „Умереть, как умерла девочка соседа, Ахмеджана, от ослы умереть!“ Но я не умирала, я не находила дороги к смерти. В прошлом году наша овца утонула в колодце... А что, если бы броситься туда, умру ли я? Я представила себя падающей в колодец и на дне его, во тьме, в холоде... Все во мне заныло, я стала дрожать. Опять началась резь в животе.
— „Сейчас рожу“, — думала я с ужасом, — „рожу от гулянья“.
Я решила встать и потихоньку уйти из дома куда-нибудь. Встала. Половицы заскрипели, ветер уныло свистел в окно. Где-то пропел петух; за ним другой, еще один и еще! Меня опять охватила жуть. Я не могла ни шагу сделать. Я хотела снова лечь в постель. Но мне почудилось, что там лежит Дубрэн-Хаят. Я вполне ясно видела всю ее. Опять начались боли в животе. Я изо всех сил сдавила себе живот обеими руками и, вся дрожа от ледяного холода, повалилась на постель.