Когда я очнулась, был уже день. Самовар шипел, и для гостя пеклись оладушки к чаю. В комнате никого не было. Откуда-то донесся вдруг голос Шакирд-аби. Одно за другим выплыли мои ночные приключения. Я быстро ощупала живот, не родила ли я? Не найдя никакой раны, я начала было благодарить Бота, как вдруг пришло в голову, что я еще могу родить, как только встану с места, и меня охватил жгучий стыд. Я представила себе мать, отца, Дубрэн-Хаят... Тут вошел отец и Шакирд-аби. Я притворилась спящей, а сама смотрела сквозь ресницы. Он совсем изменился, на прежнего Шакирд-аби ни капли не похож. У него в лице было такое же выражение, как у того конокрада, которого в прошлом году поймали и водили у нас по улицам. Едва он отвернулся в сторону, я быстро вскочила и выбежала вон. Отец обернулся:
— „Что с тобой, дочка?“
На дворе я забежала в сарай и там тщательно осмотрела свой живот. Убедившись, что все как было, и что отец и мать ничего не узнают, я несколько ободрилась. По дороге в дом мне опять показалось, что мать догадается обо всем, как увидит меня. Мысль броситься в колодец опять мелькнула в уме. Представила себе, какая там холодная вода. Тут я заметила у задних ворот невестку; она шла на гумно с вилами и граблями. Я пошла за ней. Там я улеглась в соломе подальше от работающих. Снова хорошенько осмотрела живот. Проголодавшись, я с братьями пошла в дом. Шла и все боялась встретиться с ненавистным мне Шакирдом. Пройдя ворота, я увидала, что он садится в телегу.
— „Айн Джамаль, подь сюда! Прощай, будь здорова!“ — закричал он мне. Я испуганно вытаращила на него глаза. Он покраснел. Затем, я быстро побежала в дом, не слушая, как мать кричала мне вслед:
— „Почему ты не простилась с Шакирд-аби?“
Подбежав к сундучку, я вытащила полушку и, выскочив на двор, швырнула ее в колодец. Монета — я видела — упала рядом с заговоренной тряпкой, завязанной семью узлами. В неподвижной воде новая, светлая монета сверкала так ясно. Я набрала полный подол земли и бросила туда же. Комья земли, шипя и булькая, пошли ко дну. Вода замутилась, монета пропала. А мутная вода опять мне напомнила Дубрэн-Хаят.
Оглядываясь, пошла я домой. Я не боялась больше встречи с Шакирд-аби и бодро вошла в дом. Села за стол. Но живот снова стал болеть.
— „И день и ночь все репу едите“, — проворчала мать и вывела меня из-за стола.
Дни и годы проходили, и случай этот вылетел у меня из памяти. Изредка вспоминая, я смеялась над ним. Но моя вражда к муэзину не изменилась, не уменьшилась и до сих пор. Я и теперь, когда вижу его во сне, просыпаюсь в испуге...