Мишель икнула.
Китт — сама целеустремленность и сосредоточенность — присел, тыкая ключом в замочную скважину.
— Погоди-ка! — Съехав с его плеча, Мишель долго рылась в сумке, нашаривая тонкий пластиковый четырехугольник.
— Вот, держи. Я попросила Фиделя поставить пока электронку.
Зевая, она смотрела, как загораются черточки индикатора на панели замка. Зубья щелкнули. Китт попытался незаметно исчезнуть, но не успел.
— Куда?!
Девчонка распахнула ногой дверь и затолкала верзилу в свой номер.
— Это куда ты собрался, красавчик? А кофе, а кто будет готовить мне ужин?
Плечом она зацепила висевший на крючке дождевик, рукой — батарею флаконов и баночек, удар колена пришелся в середину вазы с пластиковыми цветами… Ей было легко и весело — хмель выстрелил в голову, изгоняя слабость. Прицепилась какая-то легкомысленная мелодия с влюбленным пастухом и королевой, отвечающей ему на высокой ноте…
После безуспешных попыток забросить шарфик на полку, девчонка начала лупить им паркет.
«Salope! (Сука! ― фр.)»
Шарфик полетел в угол, а она зацепилась ремешком сумки за крючок. Опять ругаясь, Мишель дернула с такой силой, что потеряла равновесие и свалилась на мягкий пуфик в глубокой мебельной нише. Наклонившись, Китт хотел спросить, чем он ей может помочь, как вдруг его лицо оказалось в крепких ладонях девушки. Слегка откинув голову, она с каким-то любопытством рассматривала «татуировку» на его лице. Потом приблизилась. Очень близко — Китт почувствовал ее дыхание на губах.
Гудение вмиг наполнило все обозримое пространство, и не очень уверенно Китт коснулся ее руки…
— Что ж ты страшный-то такой, а?
Мишель качнулась вперед, давясь тихим и каким-то злым смехом.
— Как Гуинплен… Китт, давай ты будешь Гуинпленом. Нравится это имя?
— Не знаю, мисс. Наверное.
Китт отодвинулся, поднял воротник, и вдруг наплыла картинка: просторная светлая комната с красными портретами. Кажется, на втором этаже. Кровать, стол, на столе — книжка. Какой-то еще предмет был на столе, но он ускользнул, пока Китт восстанавливал его в памяти. Зато книжка раскрылась на странице с черно-белой иллюстрацией. На переднем плане стояла юная леди, с лицом тонким и красивым, как цветок. Она говорила что-то плохое — в фигуре девушки чувствовалось напряжение. Казалось, что еще миг — и она наотмашь ударит человека, стоявшего рядом. Тот был некрасив, более того — уродлив, но Китт знал, что он гораздо лучше Джозианы.
«Герцогиня! Леди Джозиана».
Это был миг короткого озарения. Вспышка, огонь которой высвободили из тьмы забытые образы и понятия. Он увидел себя, опускающегося на колено перед девчонкой, такой же юной, и волшебно-прекрасной. Девчонка называла его Гуинпленом, и Китт понимал то насмешливое значение, которое она вкладывала в это имя. Обидно? Нет, скорее забавно. В недолгие минуты озарения, красоте и молодости прощалось все.
Китт улыбнулся:
— Да, Мишель, пусть будет Гуинплен.
— Эй, — ее ресницы взметнулись, как напуганные бабочки. — Ты…
Ошеломленная, она схватила парня за руку, но снова поздно. Хаос затянул Китта к себе в угловатую иррациональность и глаза, только что смотревшие с доброй снисходительностью, за секунду потеряли насмешливый прищур.
— Нет! — громко воскликнула девчонка, встряхивая Китта. — Нет! Китт! Выходи оттуда! Nique ta mère! (Мать твою! — фр.) Хватит прятаться!
Голова парня стукнулась о пенал с обувью.
— Прятаться, мисс? Я не понимаю…
И Мишель стала смеяться. Долго и громко. Со всеми оттенками, которые могут встретиться на пути в истерику. И как ни странно, смех привело ее в чувство не хуже ведра с ледяной водой.
А потом — для контраста — она приняла уже настоящий горячий душ.
И когда вышла из ванной, ужин был готов и готова постель в спальне, ожидая хозяйку в мягком свете настольной лампы.