— Сю-ю-рпри-и-з, — весело протянул он, потрепав девчонку за щечку.
Вместо прежнего зарешеченного окна было поставлено английское, из тонированного органопластика. Но едва Энди приподнял раму, как в узкой прощелине заметил бритого качка. В руке «брат Мэтью» держал пистолет.
— Whoore’s son(шлюхин сын ― англ.)! — В лице Энди, усталом и разочарованном, вспыхнула отчаянная злость
— Кто там? Лысый?
— Да, лысый. Боишься, конфетка? Кстати, ты не сказала, куда нас продают. Тебя — я догадываюсь, а меня?
— На органы, — всхлипнула Мишель. — Кому-то нужны твой левый глаз, обе почки и пять метров кишечника.
— Вот гандоны…
Энди разломил об колено стоявшую в углу швабру, получив две острые пики.
— Будешь драться?
— Какая драка, не тупи! У них ствол. И наверняка не один — просто завалят. Может, успею сунуть эту штукой «брату» в брюхо… — Энди повертел в руках деревяшку. — Ты… давай, двигай на выход — я дверь за тобой закрою.
— Нет!
— Что — нет? Дура! Ну, потрахают тебя годик, потом выбросят — зато живая останешься! И... извини, конфетка… думал прорвемя внагляк, да не сфартило.
— Прекрати! Ты классно все придумал. Жаль, что так вышло.
Энди махнул рукой.
И в эту самую минуту она приняла решение, отсекающее путь к прошлой жизни. Энди сначала не понял, а когда выслушал, удивился и восхищенно присвистнул:
— Так значит ты — целка?! До сих пор?
— Ну, вот так получилось… — слова прозвучали, будто Мишель оправдывается.
— А жалеть потом не будешь?
— Нет, — Мишель увела взгляд в сторону. — Не в том смысле, что не буду. Просто не хочу, чтобы моим первым был какой-нибудь плешивый козлина. Давай ты.
— А я что тебе, секс-машина?
Она засмеялась каким-то побитым смехом:
— Мне надо сказать, что очень сильно тебя люблю?
— На хрена? — Энди расстегнул нижние пуговицы рубахи. — Просто сними трусики и поставь колено вон туда. — Он показал на небольшой столик у стенки, и Мишель, неаккуратно размазав хлынувшие слезы, стянула на пол голубую трикотажную полоску.
Все, что было потом, склеилось в огромный ком боли, крика и горячей липкости колена, соскальзывающего вниз. Она даже не услышала выстрела — лишь заметила щепки, вылетевшие из дымящегося отверстия. Этот выстрел был единственным ― «тухлый» или шума испугался, или того, что испортит дорогостоящий товар. Но больше он не стрелял, а принялся ломать дверь. В его ударах не чувствовалось силы и вскоре они стихли. Зато разбилось окно. Осколки рассыпались по полу и в ту секунду, когда бритая голова появилась в пластмассовых зубьях, еще одна ― с глазами тухлого цвета, ― показалась в проеме. В том, через который попал в дамскую уборную Энди.
А парень уже вошел в ту фазу, какую не могла прервать ни одна сила на свете. И тогда Мишель, под взглядами двух подонков пользуемая, как вокзальная шлюха, подняла средний палец.
— Fuck off fag (пошел на хер, пидор ― англ.)! — утерев слезы, закричала она прямо в тухлую морду. И улыбнулась, как улыбаются, наверное, восставшие для мести покойники.
«Тухлый» переваливался внутрь. У него тоже был пистолет — с глушителем.
Губы Мишель выплюнули что-то грязное, и даже чумная слизь была бы чище этих ругательств. Внутренний зверь проснулся и помог девушке преодолеть себя.
Это я, это моя, моя жизнь, никто не имеет на нее право! Мишель подалась вперед, выставляя руку перед собой. Она даже забыла про Энди и его плотские дела, пока тот не упал ей на спину, усилив финальный импульс движения. Рука девчонки толкнула шкафчик, и «тухлый», выбрав его точкой опоры, потерял равновесие. Мишель издала вопль — торжествующий и громкий, когда сорвавшись, он тяжеловесно хрустнул шейными позвонками в каком-то полуметре.
И сейчас же, будто вожак на вой волчицы, отозвался Энди.
Их двуединый организм разделился, но даже потом его половины продолжали действовать синхронно. Лежащий около мертвеца «Брайнинг» девчонка кинула Энди, и тот, не мешкая, всадил две пули в качка, влезающего через окно. Из бритой головы выбилась кровяная струя. Держа ствол одной рукой, Энди втянул труп, мешком свалившийся ему под ноги.
— Все, конфетка. Эпик фэйл. Теперь надо сваливать. Боссы этих уродов, полиция — все будут крысить за нами.