– Ты знаешь это наверное? – спросил Бэлис, нахмурив брови. – Знает ли Джоэль что-нибудь об этом?
– Лили сказала ему перед тем, как он уехал, – ледяным голосом ответила Эльза.
Бэлис стукнул кулаком по столу.
– Несносный дурак! – разразился он. – Сумасшедший осел!
Затем он погрузился в непроницаемое молчание и еле прикоснулся к пище. В душе Эльзы надежда боролась с опасениями, пока она ждала, чтобы он заговорил. Надежда говорила ей, что может ведь он хоть в этот час, когда она ждет его внимания, забыть старую надменность, свое бессердечное равнодушие, свою высокомерную жестокость, которые отчасти были у него врожденными. Почему он не может все это забыть именно сейчас, когда это имеет для нее такое громадное значение? «Сейчас… именно сейчас!», – повторяла она про себя в агонии отчаяния. Пылко надеясь, она, тем не менее, чувствовала, что он мало-помалу возводит защитный вал вокруг себя и своего рода. Ей казалось, будто она действительно видит движение и слышит шум, сопровождающие возведение окопов, ограждающих, как высокая каменная стена, пороки Кэрью. И все-таки она ждала, пристально наблюдая за ним, в своем напряжении сжимая ногами ножки стула.
Не в силах больше выносить это напряженное состояние, она спросила:
– Ты собираешься написать об этом Джоэлю? Взгляд, который он на нее бросил, пробудил в ней всю ее прежнюю ненависть. Ее руки под столом сжались с такой силой, что пальцам стало больно.
– Эльза, – сказал он, – существуют вещи, которых мужчина не может делать. Одна из них – вмешательство в такое дело, именно в такого рода дело, когда оно его не касается. Если Лили Флетчер настолько глупа, что допустила до этого, пусть себя и винит. Я очень сомневаюсь в том, что она особенно сопротивлялась. Кроме того, Лили может лгать и, вероятно, лжет, когда называет Джоэля. Если она девушка такого сорта, то совсем нельзя сказать, кто тут виновник. Я бы предпочел ничего больше не слышать об этом!
Эльза оттолкнула свой стул и встала. Она чувствовала, как краска отливала от ее лица, губы ее стали сухими и жесткими, глаза горели. Она выпрямилась и смотрела вперед, в сторону Бэлиса, не видя его, руки ее сжались. Все тело ее напряглось в страстном, порывистом стремлении уничтожить его. Снова, как однажды ночью очень давно, ее неудержимо охватило дикое, первобытное желание ударить его прямо по лицу.
Бэлис встал и шагнул прямо к ней. Его лицо потемнело под нахмуренными бровями.
Жгучие, язвительные слова бурно полились с ее уст.
– Я этого и боялась! Я надеялась… я думала, что, может быть, ты… посмотришь на это иначе… поймешь и другую точку зрения… хотя бы на этот раз. Я надеялась на это, потому что думала, что полюбила тебя наконец. Мне казалось так… вчера вечером. А сегодня я окончательно поняла это. Я оделась для тебя… убрала для тебя стол… поставила для тебя эти цветы… ждала тебя, чтобы сказать тебе это. Понимаешь? Я была дурой, настоящей дурой! Теперь я это знаю. Я ненавижу Тебя больше, чем кого-либо когда-нибудь ненавидела!
Ее глаза впились в него, в ней клокотала ярость. Раздался его отрывистый смех, и он быстро двинулся к ней. Она почувствовала, как в мозгу у нее пронеслась какая-то ослепительная молния, и внезапно она изо всей силы ударила его в лицо. В следующий миг его пальцы сдавили ее руку и притянули ее к нему. Плотно прижав к себе ее голову свободной рукой, он поцеловал ее прямо в губы, оцарапав их своими зубами, Она вся затрепетала от бурного пламенного жара, охватившего в это мгновение ее тело, и невольно ответила на его поцелуй. Потом пошатнулась в его руках, и он еще раз слегка поцеловал ее, затем отпустил. Она бессильно прислонилась спиной к стене, закрыв глаза и еле переводя дыхание.
Бэлис вышел. Эльза слышала, как закрылась за ним дверь. Она повернулась и, хотя глаза ее были широко открыты, прошла почти ощупью в свою спальню и закрыла за собой дверь. Она понимала, что это значит: она впервые заперла на ключ дверь между собой и Бэлисом Кэрью.
ГЛАВА XV
Лето в этот год кончилось внезапно, в одну бурную ночь, когда жестокий ветер сумасшедшими порывами носился над Балкой. К рассвету уже почти ни одного листика не осталось на деревьях, почти ни лепестка на склоне Горы, где в диком изобилии росли грубые осенние цветы. До самых сумерек взору открывалась картина опустошения, болотная трава полегла под ветром, вода в лужах покрылась рябью и белой пеной. Затем начал падать холодный частый дождь, орошая бесконечные темно-серые поля, вздувшиеся канавы, где плавала черная, сорванная ветром трава, и голые хребты холмов, совершенно бесцветные, под низкими облаками.