Фридман терял самообладание, голова его свесилась на колени, подбородок дрожал. Малыш его не щадил:
— Смотрите! Вы видите?
Он поднял над головой указательный палец.
— Шевельну им, и вас с шефом не будет. Всех на распыл. И племя ваше чертово — тоже! У-у! Христа продали, а теперь — Россию разорили.
— Россию?.. Кто разорил?.. Не понимаю.
Хотел добавить: «Тоже мне… патриот нашелся!» Но промолчал. Над ним точно из-под земли вырос двухметровый дядя, бывший чемпион по боксу. Сказал на едва понятном русском языке: «Мы будем ходить туда, вперед».
Оставшись один, Малыш устремил взгляд на удалявшийся катер.
«Назон» явился тем магическим ключиком, которым Малыш открыл доступ к сердцу Анюты. Она весь день училась управлять катером, раз двадцать причаливала и отчаливала, — маневр, основной для искусства капитана. И вечером, на закате солнца, высадив на берег моториста, сделала круг диаметром километров в пять в акватории «Шалаша». Она шла этот круг на большой скорости, знала, что с берега наблюдают за ней и даже видела Малыша. Шла красиво, грациозно, точно летящая над морем чайка. Это был миг блаженства, упоения сознанием своей силы, дерзкой удали и неженской отваги. Катер был достаточно велик, — почти военный сторожевой корабль, — и управлялся из рубки одним человеком. И само судно, и двигатель, и приборы, включая радиопередатчик, — все было под руками, и Анна, умевшая управлять автомобилем, мотоциклом, катерами на Дону, в один день подчинила себе и этот прекрасный мини-корабль.
Вдалеке от причала выключила двигатель, описала изящную дугу и мягко, без толчков подвела «Назон» к резиновой прокладке. Встречавшие ее Нина и Малыш поздравили с приобретением сразу трех новых профессий: капитана, моториста и штурмана. Анна едва сдерживала радостное возбуждение. Сходя по трапу, подала руку Малышу, сверкая глазами, сказала:
— Ваш «Назон» — прелесть. Я очень вам благодарна. Посмотрела ему в глаза и сдержанно, смущаясь, проговорила:
— Не знаю, как мне вас называть?
— Если можно, называйте меня по имени — Вася.
К нему подступилась Нина:
— А я… а мне… — можно вас так называть?
— Со временем — да, может быть, но… со временем. А пока такое право даю только ей.
Василий проговорил это кротко и тихо. Нина недовольно поджала губки, сказала:
— Странный вы человек, ей-Богу!
— Да, меня не все понимают. Но я этого и не хочу. Подал Анне ключ:
— Вот вам ключ, а вон там, на причале, цепь и замок. Закройте катер и оставьте ключ у себя. «Назон» ваш, вы на нем поедете на Дон, а я, если вы позволите, в этом путешествии буду вас охранять.
Попрощался и пошел в беседку, где чаевничали отец и сын Ивановы. Подруги переглянулись.
— Катер… мой?
— Господи, да что ты удивляешься! Что она стоит для Малыша, эта посудина! Он однажды увидел его на море, спросил у Силая: «Чей катер?» — «Ихнего адмирала». Позвонил своему человеку в гостиницу: «Купите катер… вместе с мотористом». Назавтра «Назон» стоял у нашего причала.
— Но я не могу принять от него такой подарок.
— Ну и дура! Подумаешь, не может принять подарок. Бери, если дали!
— Сегодня возьму подарок, а завтра…
— Завтра ничего не будет, — парировала Нина. — Приставаний, что ли, боишься? Не будет он к тебе приставать. У него гарем самых лучших, ослепительных красавиц. Они в Варне под наблюдением мамок и врачей. И мой слюнявый Борис, и Малыш сверхдорогие номера за собой держат. В этих номерах по пять-шесть комнат, дорогая обстановка, штат обслуги, — по пятьсот долларов в сутки за них берут. Вчера Борис, оглушенный гашишем, проболтался. Там девочки шестнадцатилетние, семнадцатилетние — нецелованные на коленях у них сидят. Не бойся за свою невинность, запирай катер и прячь ключи подальше.
Анна хотела спросить, почему же он делает этот подарок, но решила не пускаться в щекотливые расспросы. Завтра она снова выйдет в море, а там видно будет.
Эпизод с отравленным соком сильно повлиял на психику Иванова-старшего, он заметно помрачнел, меньше разговаривал, и только завидев Нину, оживлялся. К Анне он почти так же привязался, как и к Нине. Отметил в ней одну особенность: ее красота, хотя и была несомненной, не так бросалась в глаза, как демонстративная яркость Нины. И фигура ее не была классически совершенной, но стоило к ней приглядеться, узнать ее поближе, и вы подпадали под сильный магнетизм ее обаяния. Вы даже удивлялись, что не сразу ее поняли и разглядели. Ее лицо хранило черты детской простоты и наивности, а ямочки на щеках при каждой улыбке резко обозначались, воспламеняя в глазах и на лице приметы сердечной доброты и нежности. В ее фигуре, слегка полноватой, не было изящной легкости, но все дышало необыкновенной женской прелестью. С ней было интересно разговаривать: знание простонародной жизни причудливо сплеталось в ее речи с неожиданностью и остроумием своих собственных суждений.