— Так поздно? — спросила, не поворачиваясь.
— Представьте, решил навестить. Ваш казачок, обосновавшийся в соседней комнате, слава Богу, не задержал. В смысле охраны у вас есть чему поучиться.
— Вы уверены, что вам нужна охрана? — говорила Нина, продолжая заниматься туалетом.
— Вам нужна, а мне не нужна! Странная, чисто женская логика.
— Я женщина молодая и, как вы не однажды замечали, не совсем уродлива, — вынуждена остерегаться.
— Кого же? — продолжал Иванов с нарастающим раздражением. — Не того ли, что в соседней комнате? Или, может, меня?
— И вас в том числе, если вы, как вот сейчас, вздумаете навещать меня в неурочное время.
— Ну, хватит, Нинель, препираться. Я тебе муж и не ради ссоры к тебе явился.
Подошел сзади, положил руки на плечи жены. Она деликатно, но настойчиво увернулась. Проговорила:
— Мы тут живем две недели, я тебя не видела на твоей половине, а сегодня вдруг заявился. А где ты был вчера, позавчера и все эти дни? С кем спал, гулял, веселился? Уж не думаешь ли ты меня включить в список своих куртизанок?..
— Нинель, о чем ты?
Нина повернулась к нему. Смотрела прямо в глаза. И произнесла не своим, металлическим тоном:
— Иванов! Не хочу разводить лишних прений: между нами давно нет любви и нет чувств, располагающих к близости. Идите к себе и хорошенько подумайте, как быть с нашим браком. А завтра мы вернемся к этой теме и все порешим к обоюдному удовольствию.
Подошла к двери, широко растворила ее. Иванов постоял с минуту, помычал что-то себе под нос и удалился. Дверь за Борисом звонко защелкнулась, и Нина закрыла ее изнутри.
Барону был постелен коврик у порога средней комнаты, — там, где на диване расположился и Сергей, — и пес контролировал все пространство.
Обнимая ее, Сергей сказал:
— Не слишком ли ты с ним?
— Он из той породы, которые любят плеть. Она им во благо.
Утром Нина встала позже других. Данилыч доложил, что гости пили кофе и уехали на катере. В беседке ее ожидает Борис Силаевич.
Спустилась к нему в сопровождении Барона. Иванов, приветствуя ее, поднялся и галантно поклонился. Такого почтения к ней со стороны мужа никогда не было, но она сделала вид, что ничего не замечает, ничему не удивляется, больше того, сохраняла на лице строгость, что, впрочем, тоже было новым в ее отношении к Борису. Он спросил:
— Как вам спалось?
— Слава Богу, спала хорошо. Мне никто не мешал. А вы?
— Я тоже спал крепко.
— Нина разлила по чашечкам кофе и ждала, когда он начнет пить. Борис заметил это, улыбнулся.
— В своем доме ты никому не доверяешь.
— Твой батюшка доверял, но ты знаешь, чем это кончилось.
— Ты до сих пор думаешь, что это сделал я?
— Но, может быть, ты мне скажешь, кто это сделал? Борис молчал. Отпив глоток кофе и откусив дольку шоколада, он начал так:
— Как деловой человек, я хочу предложить тебе джентльменское соглашение: не расторгать наш брак, ничего не менять в укладе жизни, — будем жить, как жили.
— Да, в твоем положении этот вариант наилучший и, пожалуй, даже единственный.
Она пила кофе, но ничего не ела. Взяла себе за правило до двенадцати часов не есть и ничего не брать в рот после семи вечера. Она всерьез полагала, — и была права в этом, — что ее красота и совершенные формы — капитал, принадлежащий не только ей. Всюду, где бы она ни была, в особенности на пляже, она ловила на себе восхищенные взгляды, дарила людям радость общения с прекрасным и потому решила, что не вправе портить, разрушать то, что создала сама природа.
Борис не знал этого и думал, что воздержание в еде означает лишь то, что она очень хочет кому-то понравиться. Уж не тому ли казачку, что поселился у нее в соседней комнате? Это обстоятельство больно задевало его, но он целую ночь думал о том, что любовь их уж никогда не возродится, и ему для обеспечения своего собственного стиля жизни нужно налаживать с Ниной новый модус взаимоотношений. Он в данном случае поступал так, как, по рассказам матери, поступила его тетушка Розалия. Однажды ее муж Ефим, пряча глаза куда-то в сторону, сказал:
— Роза, мне нужен развод.
— Ты кого-то полюбил? Да? Это новость. Я не знала, что ты можешь кого-то любить. Но скажи мне, пожалуйста: кто та несчастная женщина, которую ты полюбил?
— Люся, ты ее знаешь.
— Ах, Люся! Та, что в третьей лаборатории моет колбы, за всеми убирает и получает за это гроши. Люся! Ее можно любить? Новость. Что же ты в ней нашел такого, что уже можно полюбить? Ну ладно. Это неважно. Раз полюбил, таки уже полюбил. Для одних любовь — счастье, для других — черт знает что! Ты полюбил, и тебе уже не поможешь. Слава Богу, я никогда никого не любила. Но что же ты хочешь от меня?