Анна перешла на английский. Говорила короткими простыми фразами:
— Я очень счастлива. Олег сообщил хорошие вести.
— Какие?
— Напечатали мою книгу, ее хорошо покупают.
— О, я рад! Поздравляю!
Костя говорил так же лаконично, но фразы строил быстрее, произносил увереннее. Подумал: «У меня не было времени заняться ее рукописью, завтра же поеду искать издателя». Спросил:
— Издали так быстро? Я думал, книги издают долго.
— Раньше — да, издавали долго. Теперь есть частные издательства. Если им выгодно, издают быстро.
Эту тираду проговорила с трудом, и Костя не все понял.
— Частные издательства? А цензура?
— Теперь нет цензуры. Демократы ее отменили.
— Это хорошо или плохо?
На этот вопрос Анюта ответила по-русски:
— Я автор молодой, поначалу полагала, что это хорошо. Но сейчас вижу: сломав цензурный заслон, на рынок хлынула низкопробная и откровенно вредная литература — порнография, проповедь злобы, агрессивности. Этак, я думаю, из молодых людей можно воспитать стадо разбойников и насильников. Кто же тогда защитит нас, женщин? И кто будет рожать и воспитывать достойных граждан?
— Ты мне сказала целую речь. Хорошо бы такую умную проповедь услышать от тебя по-английски.
В Комарово на Большом проспекте они вышли из машины. Дачи тут были большие, усадьбы просторные, и всюду — вековые мачтовые сосны. Прежде, когда Ленин позволил Финляндии отделиться от России, к финнам перешла большая территория между Финским заливом и Ладожским озером — уголок природы с могучим лесным массивом, увлажненный дыханием, с одной стороны, соленой Балтики, с другой — озерной благодати. Массив этот близко подступал к городу Петра и был превращен финнами в райский уголок для своей богатой элиты. Состоятельные люди Финляндии строили дачи рядом с уже бывшими здесь домами русских богачей; в результате здесь, на юге Финляндии и севере Петербуржья, вырос редкий по красоте поселок — смесь архитектуры русской с творениями финских мастеров по дереву. Комарово стало заповедным местом проживания людей именитых, ученых, писателей вперемешку с вездесущими денежными ловкачами.
Комарово, как и некоторые дачные поселки Подмосковья — Абрамцево, Переделкино, Архангельское, стало знаменито.
Не было видно залива, но дыхание моря Анна ощущала. Сказочная красота окружала ее.
На обратном пути говорили о богатых и привилегированных. Анна и не подозревала, что у нас их так много.
Все чаще между Костей и Анютой закипали политические разговоры. Девушка бывала в магазинах, на питерских рынках, видела, как растут цены, как встревожены и растеряны женщины, им не на что было купить самые необходимые продукты. В воздухе висел страх перед надвигающимся голодом.
— Что же это происходит в нашем государстве? — спрашивала Анна, и в голосе все сильнее звучали нервное раздражение, страх, передававшиеся ей от людей, и боль за них.
— Мы сами во всем виноваты, — говорил Костя, включая камин и подвигая к нему кресло. Он любил вот так, поудобнее устроившись у камина, заводить с Анютой разговоры о политике, где у нее были самые поверхностные знания, и он упивался своим явным превосходством.
После таких разговоров, вставая по утрам и садясь за письменный стол, она долго не могла написать и строчки. Тушила настольную лампу и смотрела через стекла балкона на лес; из темной комнаты он даже в безлунье рисовался отчетливо: стояли в безмолвии сосны, липы, широкоплечие дубы и низкорослые, с жидкими стволами рябины. Природа навевала печаль, но и покой, так необходимый для творчества. Она задумала повесть, вначале писала быстро, легко, как она обычно и писала, но жизнь людей, которых она встречала, разговоры с Костей вносили сумятицу в ход ее мыслей; ей казалось, что все, что она пишет теперь и писала раньше, — не важно, не серьезно, это детский лепет девицы, не знающей жизни своего народа, копание в собственных мелких страстишках. Олег звонил, что повесть пошла, ее охотно раскупают. Но о чем она?.. «Слезы любви» — история ее несчастной любви, несостоявшейся жизни. Ей двадцать четыре года, а она не замужем. В станице и на хуторе таких называли «старая дева», «перестарок», — к ним относились настороженно. За что-то ее не берут же! Какой-то изъян в девке!.. «Изъян во мне? Но какой?..»
Включала свет, — писать, писать… Но строчки не давались. И тогда раздраженная, почти в слезах она заваливалась в постель и спала долго, часов до десяти.
Зазвонил телефон. В трубке бодро и весело звучал голос Старрока: