Ряды книг блестели золотой вязью корешков. Были тут и прижизненные издания Пушкина, Жуковского, Карамзина, другие редкие книги. Анна сделала вывод: Иванов собирал издания старые, ценные и красивые. И еще заметила: преимущество отдается приключениям, авантюрным любовным романам.
Вошел Макс. Со слащавой коварной улыбочкой сказал Нине:
— Прошу. Покажу вам ваши комнаты.
— Поместите нас в одной.
— Извините, для вас — ваша, персональная, а вам, — повернулся он к Анне, — приготовлено жилье рядом с хозяйкой. Пройдемте, пожалуйста.
Через боковую дверь они вышли в коридор, где даже не был слышен шум из гостиной. Затем попали в небольшой холл, а оттуда в апартаменты.
Хозяйке не терпелось увидеть свою обитель, и она, получив ключ, вошла в нее. Анне же Макс сказал:
— Вы будете жить в комнате княжны Таракановой.
Открыл дверь и пропустил ее вперед.
Какой смысл вкладывали хозяева квартиры в это название, Анна не знала. Комната была мрачноватой, темно-бордовые стены, массивная мебель и сводчатое, в мелкой обрешетке окно подчеркивали сходство с крепостью или кельей монастыря, убранной для проживания опальной царственной особы. Много и других аналогий приходило на ум Анне, и все они были невеселые, даже жутковатые.
Ее и вообще с самого утра начали обуревать тревожные мысли, и думала не о себе — о Косте и Сергее. Они оба знали о намечавшемся торжестве в квартире Иванова, были весь день возбуждены, часто и надолго уединялись, и тонкое чутье Анны говорило ей, что они от нее что-то скрывают. Тревога усилилась после того, как Костя сказал, что в гостях у Иванова будет Малыш — глава самой могущественной и таинственной мафии, орудующей в Москве и Петербурге. В последнее время она наладила связи с заграницей и стала особенно опасной. Из сферы сырьевой базы она переходит в банки, грозит разладить всю финансовую систему государства. Ее стихия — ценные бумаги, валютные аферы.
— Какой он, Малыш? Хотелось бы взглянуть на него, — сказала тогда Анна.
— Представь себе, ничем не похож на злодея. Напротив, кроток и мил, белокур, синеглаз. Славится дьявольски изобретательным умом. Какой-то магнат американский после встречи с ним в Москве звал его к себе, предлагал фантастическое содержание, на что Малыш ему сказал: «Благодарю, сэр, но как раз такое предложение я хотел сделать вам». И еще добавил: «Я русский, мое место в России».
Малыш окончил финансовый институт, работал в банке, а сейчас он и сам глава целой группы коммерческих банков. Ивановский банк тоже входит в систему Малыша. Над входом в эту квартиру вывеска: «Филиал Московского коммерческого банка «Садко»». Малыш любит русские названия. Он вроде бы патриот и частенько своим помощникам говорит: «Вы, шакалы, разграбили Россию, а я работаю на ее возрождение». Шакалы смеются, но однажды одного из них он ударил по лицу, и с тех пор шакалы слушают его с серьезным видом, и никто не может понять, что же это за человек их Малыш. Иванов тоже его не знает и — боится. Однажды о Малыше он сказал: «Бешеношвили». Я спросила, что это значит. Он ответил: «Обыкновенно, — бешеный!»
— Если Иванову миллиарды свалились с неба, а сейчас умножаются его гешефтманами, то Малыш свои дела проворачивает сам. Он дьявол, злой гений.
…Шум в гостиной нарастал, включили музыку, — ужасную, сатанинскую. Видно, уж много собралось людей, но выходить к ним Анне не хотелось. И, к счастью, ее не звали.
Погасила люстру, включила торшер у кресла, — света стало меньше, и комната казалась еще таинственней.
Подошла к окну, потрогала рукой стену возле рамы, обои были из шелковой ткани. «Это, наверное, и есть штофные обои. И орнамент явно восточный, видно, индийский или иранский. Мало у меня знаний, — думала Анюта, — вот и рисунок распознать не могу, — чей? Из какой страны?..»
Из-за крыш домов вонзалась в небо игла Петропавловской крепости, во дворе при свете льющихся из окон огней играли дети. Дворик ухожен, обсажен деревьями, под окнами много автомобилей. «Вот жизнь городская, — вяло текли мысли, — дети с младенчества не видят полей, лесов, не знают, как широко и вольно катит под луной свои воды батюшка-Дон и как луна, воспламеняя блеском холодного серебра дорогу, стелет ее с того берега к ней на хутор».