За окном сгустилась тьма, дворик опустел. Дети улетучились разом, словно их сдуло ветром. Реже въезжали и выезжали машины, торопко разбегались по подъездам женщины с сумками, мужчины с портфелями и «дипломатами». Подозрительно маячили за углами домов, гаражей силуэты парней. Они будто бы смотрели в сторону ивановской квартиры. Иногда пересекали двор, подходили к трем «жигулям», стоявшим особняком, переговаривались с людьми, сидевшими в машинах. Создавалось впечатление, что они ждут кого-то, к чему-то готовятся. Силуэт одного мужчины показался знакомым. «Костя! — пронзила мысль. И тут же: — Мне он мерещится».
Не дождавшись Нины, пошла в гостиную. Здесь царил полумрак, и никто ее не заметил. Не было ни стола, ни ковра, в натертом до блеска паркете слабо отражался подвесной зеркальный потолок. По углам к креслам и диванам прижались столики на колесах и на на них — вино, фрукты, конфеты. В блещущих золотом заморских упаковках лежали плитки шоколада. Откуда-то вывернулся Иванов, схватил ее за руку. Склонился к уху, тяжело дышал.
— Ага, вы! Я вас представлю.
Подвел к дивану и двум креслам, — на них сидели Шалопай и пожилой дядя с клиновидной бородкой, а на коленях у них девицы, — молоденькие, совсем еще девочки. Голоногие, в юбчонках с большой степенью рекламы и риска. «Негодяи! — подумала Анна. — Школьниц растлевают». Иванов, не обращаясь ни к кому в особенности, сказал:
— Анна Воронина, подруга моей жены.
Шалопай не удостоил Анну взглядом, потянул девицу за край юбки, сказал: «Бестыжая! Пошла вон!..» Пожилой с бородкой стрельнул глазами, едва заметно поклонился.
Анюта, чувствуя как от прилива крови пощипывают кончики ушей, прошла к свободному креслу и села в него. Искала глазами Нину, но той не было. И Иванов, выставив вперед руки, точно слепой, проковылял в коридор, из которого слабо лился зеленоватый свет. Анна сидела одна у стены, где полумрак почти скрывал ее от взгляда любопытных. Людей было много, они двигались словно тени, казались бесплотными, неживыми. Грудились стайками по углам, у диванов и кресел, пили, ели. Покорно и стыдливо жались друг к другу девицы, — все молодые, совсем еще юные, и одеты на один манер: в плотно обтягивающие, лаково блестящие лосины, короткие юбочки, а то и без них, расшитые люриксом, стеклярусом и бисером кофты, кожаные куртки — гладкие, тисненые и с цветным орнаментом, экстравагантные белые, зеленые, красные сапожки.
Все были заняты собой, до других никому не было дела. Спасительно-отвлекающе и оглушительно визжал, хрипел и ударял чем-то тяжелым по листам железа яростный рок-ансамбль, скорее всего заморский. Наши тоже умеют, но пока еще не научились колотить по барабану или медным тарелкам так, чтобы мозги вон вылетали.
Анюта ловила на себе взгляды «мушкетера» с козлиной бородкой, и лупоглазый Шалопай, хотя и не назойливо, не оставлял ее без внимания, поворачивал в ее сторону совиные фары, морщился, точно от зубной боли.
Хотела встать и с независимым видом проследовать в отведенную ей комнату, но как раз в этот момент в дальнем противоположном углу послышались визг девушек, возня, — там, из ярко освещенного коридора выкатилась стайка девчат и за ними мужики и парни. Они хватали девиц на руки, тащили обратно, в глубину коридора, а тех, кто оставался в гостиной, стискивали в мужичий круг, угощали вином, конфетами.
Было неловко, невыносимо оставаться безучастным свидетелем этих странных картин, — Анюта пошла к себе.
— Куда же вы?.. Сейчас начнем танцы!..
Кричала «козлиная борода». Анна посмотрела на него, но не ответила, прошла мимо.
В своей комнате хотела закрыться, но запоров здесь не было. Включила торшер, три бра, люстру, — боялась непрошеного вторжения. Походила взад-вперед по комнате, — тревога и страх нарастали. Иванов укололся. Что это значит? Наркоман? Да, они колются. И Нины нет, с ней сделали то же самое. Однажды в слезах она обронила: «Иванов хочет, чтоб я кололась, а в другой раз говорит: не давайся, не надо, оставайся трезвой и здоровой, всегда здоровой и следи за мной».
Как-то Нина расплакалась, обняла Анюту и почти кричала: «Они хотят посадить меня на иглу, мне страшно, забери меня на Дон!» А сейчас? Ее нет и нет. Не могла она так обойтись со мной, — пригласить в гости и бросить одну.
Смолкла музыка и стало как-то подозрительно тихо. Но вот раздался топот, словно бежали лошади. И визг девиц, крик: «Не хочу! Не надо!..» И вновь — тихо. Жутковато стало Анне. Слышала, как по коже бегут мурашки. «Они войдут и ко мне. Лупоглазый Шалопай, «козлиная борода» и с ними другие парни… Господи, да зачем же Костя послал меня сюда? Сказал: «Иди. Увидишь там многих. Нам надо их знать». Он что же, не знал их нравов? Что они пьют и колются?»