«В лучистой мгле звездной ночи, — писал Ю. Энгель, — поднимается к небу полузакутанная облаком туманно мрачная, гигантская фигура Мефистофеля; в его полуосвещенных луной искривленных чертах есть что-то „нездешнее“; вызывающий взор сверкает, речь — и не только по смыслу слов, но и по каждой интонации, каждому акценту — полна яда и сарказма».
В других эпизодах отмечалось стремление дать новые детали образа, которые представлялись как бы вариантами привычного Мефистофеля. Энгель особо подчеркивал бедность музыки, и его восхищало то, как преодолевается артистом этот серьезный недостаток произведения.
Отзыв Ю. Энгеля неизмеримо мягче оценки, которую дал Н. Кашкин, считавший обращение к опере Бойто недоразумением, вызванным лишь тем, что недавно у Шаляпина в этой роли был триумф. Он полагал, что миланский успех артиста перенесли на самую оперу Бойто, которая ранее была известна в Москве и не одобрялась русской публикой. Кашкин не отрицал, что Шаляпин — превосходный Мефистофель и в этой опере, но все же ставить Бойто, по его мнению, не было оснований. Он советовал поскорее забыть об этой истории и желал Шаляпину не тратить свой талант на подобные незначительные произведения.
Как видим, прием оказался по меньшей мере сдержанным, несмотря на признание, что сам-то артист был и в этой партии великолепен. Но критики той поры все же ошиблись. Совет Кашкина поскорее забыть о печальном недоразумении был неоснователен. «Мефистофель» Бойто остался в репертуаре артиста и со временем стал восприниматься как одно из значительных завоеваний певца.
Шаляпин был полон неуемных сил. Ему как будто становилось уже тесно в стенах одного лишь оперного театра. Ему хотелось проверить свои силы в роли драматического актера. К этому, несомненно, у него были явные способности: с юности как рассказчик он считался неподражаемым. Не случайно Стасов советовал ему испытать себя и публично исполнить «Записки сумасшедшего» Гоголя или монолог Мармеладова из «Преступления и наказания» Достоевского.
В 1902 году произошло событие, представившее Шаляпина в не свойственном ему амплуа. Давно уже, в период работы в Мамонтовском театре, Рахманинов мечтал об исполнении «Манфреда», драматической поэмы Байрона, с музыкой Р. Шумана. Он обращался тогда к Мамонтову с предложением ввести это произведение в репертуар Частной оперы. Предложение было отклонено, так как в задачу оперного театра не входило исполнение такого рода произведений. 14 декабря 1902 года Рахманинов выполнил свое намерение, дав «Манфреда» в симфоническом собрании Московского филармонического общества, с участием Шаляпина в роли Манфреда и В. Ф. Комиссаржевской (Астарта, фея Альп, дух и Немезида). Шаляпин декламировал под музыку.
Публика, конечно, ждала от артиста пения и была несколько разочарована тем, что он здесь только декламирует. Но, как отмечали рецензенты, артист проявил в этой не свойственной ему роли много художественного вкуса, тонкого понимания особенностей образа и интонационной выразительности, особенно в тех местах, где герой его полон самоуглубления, отчаяния. Его исполнение сделало бы честь и первоклассному драматическому артисту, говорили критики, описывавшие неожиданный дебют Шаляпина. Его сравнивали с знаменитым немецким драматическим актером Эрнстом Поссартом, тоже выступавшим в роли Манфреда, и утверждали, что исполнение Шаляпина было выше.
Время шло в суете гастрольных разъездов — то в Петербург, то за границу. Но вот 21 сентября 1903 года Шаляпин показал свою новую работу — «Алеко» Рахманинова. Она шла в филиале московской казенной сцены — Новом театре вместе с другими маленькими операми. В тот вечер исполнялись еще «Сельская честь» П. Масканьи и «Рафаэль» А. Аренского. Шаляпин пел в опере Рахманинова заглавную партию.
До этого ему уже пришлось однажды петь ее в дни празднования 100-летия со дня рождения А. С. Пушкина 27 мая 1899 года, когда «Алеко» исполнялся в концертном плане в Петербурге, в Таврическом дворце. По поводу Шаляпина Рахманинов тогда писал М. А. Слонову: «Солисты были великолепны, не считая Шаляпина, перед которым они все, как и другие, постоянно бледнели. Этот был на три головы выше их. Между прочим, я до сих пор слышу, как он рыдал в конце оперы. Так может рыдать только или великий артист на сцене, или человек, у которого такое же большое горе в обыкновенной жизни, как и у Алеко». В тот вечер в «Алеко» участвовали М. А. Дейша-Сионицкая (Земфира), И. В. Ершов (Молодой цыган).