По всей вероятности, устроил им места на концерт в Большой театр сам Шаляпин. Он долго держал в памяти вечер с «боевиками». Он даже впоследствии утверждал в «Маске и душе», что сам Ленин был в тот вечер в гостях у Горького и что об этом Владимир Ильич напомнил артисту уже в советские годы. Память обманула Шаляпина, но примечательно то, что о вечере в обществе «боевиков» он вспоминал и спустя более чем четверть века.
Неужели, проведя вечер в их обществе, он не знал, кто настоятельно требовал в Большом театре исполнения «Дубинушки»? Конечно, все это он знал, равно как и то, что означает его концертное выступление в реальном училище Фидлера в 1905 году и сбор денег после него. Ведь в этом помещении находился один из революционных штабов Москвы!
Волна революционного движения подхватила и его. И это далеко не единственный случай. На память приходят концерт, устроенный композитором Римским-Корсаковым в Петербурге в помощь бастующим рабочим, исполнение в помещении театра Комиссаржевской оперы Н. Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный» (воспринимавшейся как бунтарская и антицаристская), частые выступления артиста Александрийского театра Н. Ходотова в то же время с революционным репертуаром.
Да, такое было время, и Шаляпин отдал ему дань. Художественная интеллигенция в ту пору явственно расслоилась. Далеко не все проявляли себя так, как Шаляпин и другие, как руководители Московского Художественного театра, поставившие свои подписи под рядом общественно значимых документов той поры, как актеры ряда частных антреприз столицы. Были настроения противоположные, в частности у большинства артистов казенной сцены и театра Суворина. Были настроения непреходящей общественной инертности: мы — артисты, наше дело играть на сцене…
Имя Шаляпина было настолько на виду в то время, что каждое его выступление приковывало к себе внимание, становилось широко известным, подвергалось пристрастному, подчас ожесточенному обсуждению. Ни в чей адрес не возникало таких ожесточенных нападок реакционной и бульварной прессы. Таков был его удел. Каждый его шаг освещался на страницах газет и журналов. Все подносилось как «сенсация». И всегда напоминалось, что он — друг Горького!
Следует при этом иметь в виду, что в те годы Шаляпин был одним из немногих артистов оперных казенных театров, которые в какой-то степени примкнули к широкому движению за переустройство норм государственной жизни в России. В труппе Большого и Мариинского театров, у администрации казенной сцены он наталкивался на безразличное или чаще враждебное отношение к его деятельности, к его «Дубинушке», ставшей как бы символом связи певца с общенародным движением.
Он чувствовал себя одиноким. Если уже раньше можно было заметить, что он дружески никак не связан с оперными артистами, с которыми ему доводилось работать, то сейчас это чувство отгороженности еще более обострилось. Его неслыханные, по сравнению с окладами других, даже известных артистов, гонорары восстанавливали артистическую массу против него. Он это чувствовал, хотя, видимо, не понимал, что своим отношением к товарищам по сцене он еще больше вооружает их против себя. Он платил им враждебной самоизолированностью человека, находящегося на положении особом, исключительном.
Характерная мелочь. Кончая в ноябре 1906 года свои спектакли в Москве и уезжая в Петербург, Шаляпин оставил на стене московской сценической уборной стихи, сочиненные им. Я привожу их не для того, чтобы показать, что Шаляпин пробовал себя и в поэзии (а это было так!), но лишь для того, чтобы показать отношение артиста к той среде, в которой он работал.
Певец знал, что стихи прочтут артисты Большого театра!
Так миновало два величественных года.
Было и еще что-то, оставившее немалый след в жизни артиста. В 1905 году у него родилась двойня — сын Федор и дочь Татьяна. Теперь у него было пять человек детей. Огромная семья!
И еще одно.
В 1906 году, незадолго до своей смерти, Владимир Васильевич Стасов в письме к родным сообщал, что в гостях у него был Шаляпин, со своей «новой пассией» — Марией Валентиновной. У Шаляпина образовалась вторая семья…