Время гулящее и люди гулящие.
Какие тут анархисты!
Просто, вероятно, веселящиеся на Ривьере москвичи.
Те самые, перед которыми г. Шаляпин пел в „Метрополе“ „Дубинушку“.
В гулящем месте началось. В гулящем и кончилось.
Ресторанная история.
И у г. Шаляпина не первая.
Этим летом г. Шаляпин в Екатеринодаре тоже имел ресторанную историю с туземными присяжными поверенными.
Нельзя же всех, с кем г. Шаляпин имеет ресторанные истории, обвинять в политической неблагонадежности!
И, вообще, г. Шаляпин совершенно напрасно в числе своих ролей считает:
— Политическую роль.
Все просто и совершенно понятно.
Г. Шаляпин хочет иметь успех.
Какой когда можно.
В 1905 году он желает иметь один успех.
В 1911 году желает иметь другой.
Конечно, это тоже „политика“ […]».
Все сошлось в тугой узел. В этой обстановке как он мог оправдаться? По сути, никак. А тут еще одно обстоятельство, мучительно задевшее Шаляпина. Незадолго до этого он познакомился с Г. В. Плехановым и по просьбе последнего послал ему свою фотографию. Она пришла в те дни, когда за рубежом стало известно о «коленопреклонении». Плеханов вернул фотографию с надписью «Возвращается за ненадобностью». Для Шаляпина, который гордился знакомством с Плехановым, это был тяжелый удар.
Перед ним даже встал вопрос о том, чтобы покинуть Россию и уехать куда-нибудь в Западную Европу навсегда.
Он писал Теляковскому из Монте-Карло:
«Вы, наверное, осведомлены и читаете, что пишут обо мне газеты правого и левого направлений — они отказывают мне и в совести, и в чести.
Это уже настолько недурно с их стороны по моему адресу, что подобное вынуждает меня подумать о продолжении моей службы в императорских театрах, с одной стороны, и о жизни в милой родине — с другой.
Вы отлично знаете, что в этой истории коленопреклоненного гимна я совершенно не виноват, но я имею столько ненавистников и завистников и вообще людей, ко мне относящихся отрицательно на моей родине, что ими поставлен в положение какого-то Азефа».
И далее он информировал, что имеет намерение расторгнуть контракт с дирекцией казенных театров и просит указать, какую неустойку он будет обязан выплатить.
Он писал:
«Итак, дорогой Владимир Аркадьевич, в этом сезоне исполнилось двадцать лет моего служения искусству. Не знаю, как я ему служил, хорошо или плохо, но знаю только одно, что имя мое в искусстве выработано мною потом, кровью и всевозможными лишениями, имя мое не раз прославляло мою родину далеко за пределами ее, можно сказать, всемирно, и потому особенно обидно иметь такой ужасный „юбилей“, в котором самое высокое приветствие выражается словами „холоп“, „подлец“ и т. д.».
Прошло некоторое время, Шаляпин успокоился (в этом немалая заслуга Горького, оказавшего ему нравственную поддержку), и вопрос о расторжении договора был снят.
Оценивая историю с «коленопреклонением», а также то, что недавние друзья Шаляпина журналисты Вл. Дорошевич и А. Амфитеатров выступали в печати с издевательскими статьями и фельетонами в адрес артиста, Теляковский писал:
«По этой истории, взятой отдельно, вне спектакля и окружающей обстановки, извращенной фарисеями и присяжными недоброжелателями, все хотели судить о Шаляпине как о человеке и артисте. Это, кажется, наиболее яркий пример фальшивого представления о Шаляпине, создавшегося и поддерживаемого в большой публике.
Шаляпин всегда стоял вне политики в том смысле, что никогда ею не занимался, а всегда оказывался вовлеченным в нее стараниями тех или других, правых или левых. У него не было деления на политические партии, просто одни люди были ему симпатичны, а другие антипатичны, и он одновременно очень искренне дружил с Максимом Горьким, находившимся в то время на крайне левом крыле, и с бароном Стюартом, убежденным крайне правым монархистом […].
Во французском языке для определения сортов зонтиков существуют отличные слова, выражающие их главное разное назначение. Зонтики от солнца называются „Parasol“, зонтики от дождя —„Parapluie“, а универсальные зонтики и от того и от другого вместе — „En-tout-cas“: такой зонтик может служить и при солнце и при дожде.
Так вот из Шаляпина все старались сделать такой универсальный зонтик „En-tout-cas“ и, надо сказать, этого и достигли, и он с одинаковым воодушевлением, смотря по обстоятельствам, пел „Боже, царя храни“, и „Марсельезу“, и „Дубинушку“…»
Глава XIV
ВСЕМИРНАЯ СЛАВА. ДОН БАЗИЛИО