Шаляпин пил эту воду без конца, без конца и жаждал».
А слава его и популярность были безграничны.
Глава XV
ВОЙНА. ОКТЯБРЬ
Менее всего в жизни я был политиком. От политики меня отталкивала вся моя натура.
В 1914 году Дягилев с собранной им русской труппой снова приехал в Лондон. На сей раз репертуар был расширен. Шел «Князь Игорь», в котором Шаляпин пел две партии — Владимира Галицкого и Кончака. Происходило это за несколько недель до начала мировой войны. По окончании восторженно принимаемых спектаклей Шаляпин выехал в Париж, намереваясь отдыхать и лечиться в Карлсбаде (Карловы Вары), и там узнал о начале войны. Он перебрался на французское побережье, надеясь при первом случае вернуться в Россию из Англии. С трудом получил разрешение выехать. Из Лондона через Скандинавию он добрался до Петрограда. Теперь на ряд лет он перестал быть всесветным гастролером. Вплоть до 1920 года он безвыездно провел в России.
Его артистическая деятельность в годы войны заметно отличалась географическими маршрутами гастролей, но была не менее интенсивной, чем в минувшие годы. Шаляпин много выступал за пределами казенных театров — в Петрограде, Москве и провинциальных городах, предпринимая длительные, сложные по смене городов турне.
Вскоре после возвращения он оборудовал на свои средства два лазарета для раненых солдат, один в Москве, другой в Петрограде. Для дальнейшего содержания лазаретов он стал систематически устраивать концерты, весь сбор с которых шел в пользу раненых.
Он часто давал концерты в фонд помощи пострадавшим от войны. А было и так, что в 1916 году, по-видимому, по совету Горького, он дал бесплатный спектакль для рабочих в петроградском Народном доме. Горький писал по этому поводу С. Малышеву: «Народу собралось до четырех тысяч человек, шел „Борис Годунов“. Билеты распространялись через больнич[ные] кассы. Шаляпину был триумф и в театре и на улице. Но не думайте, что ему не напомнили о том, о чем следовало напомнить. Восемь заводов написали ему очень хорошее письмо, такое хорошее, что он, читая, плакал, а в письме было сказано, что ему, Федору, никогда, ни пред кем на коленки вставать не подобает».
Что же было сказано в этом письме? Привожу его текст.
«Вышедший из глубин демократии, ею рожденный, в силу гениальной одаренности занявший одно из первых мест среди русских художников, Вы были для нас символом растущих в недрах демократии творческих сил. И было время, когда Вы были верны ее стремлениям, так ярко выразившимся в памятные годы русской революции. Демократическая Россия по праву считала Вас своим сыном и получала от Вас доказательства Вашей верности ее духу, стремлениям, порывам и светлым идеалам. Но „не до конца друзья ее пошли на пламенный призыв пророческого слова“. В день, который так же резко запечатлелся в нашей памяти, Вы ясно и недвусмысленно ренегировали из рядов демократии и шли к тем, кто за деньги покупает Ваш великий талант, к далеким от Вас по духу людям. Больше даже, Вами силою Вашего таланта были освящены люди, которые клали узду на свободную мысль демократии…
Мы не перестанем высоко ценить Ваш талант, Вами созданные художественные образы, — их нельзя забыть, они будут в нашем сознании, но все это будет наряду с мыслью о том, что пыль, оставшаяся на Ваших коленях, загрязнила для нас Ваше имя».
Быть может, в этой связи следует оценивать его отказ от участия в парадном спектакле в петроградском Народном доме, где сезон должен был открыться «Жизнью за царя». Несомненно, было намечено воспользоваться этим спектаклем для монархической манифестации, которая подогрела бы настроение публики в пору, когда неудачи на фронте вызывали все усиливавшиеся критические размышления в народе. Шаляпин понял смысл этого спектакля. Он писал своему другу М. Волькенштейну:
«Аксарин предлагал мне петь 30 августа „Жизнь за царя“ и, кажется, с благотворительной целью. Все это было бы хорошо, если бы не тяжкий момент, который переживаем теперь мы все, русские люди. Если взглянуть серьезно на всю нашу жизнь и увидать тот ужас, к которому привели нас традиции, глупейшие и ничтожнейшие, то, думается мне, — как смешно будет, в дни, когда целый народ, может быть, стоит на краю гибели, когда гибнут сотни тысяч людей, исключительно от заведенных нашими царями и их жалкими приспешниками традиций, для них только удобных, повторяю, как смешно будет 30 августа распевать „Жизнь за царя“ […] Ты же знаешь, как я смотрю на вещи, — „Жизнь за царя“ я всегда пою как прекрасное музыкальное произведение, играю Сусанина потому с удовольствием, что считаю фигуру эпической, но когда все это суют исключительно для поддержки „хозяина вотчины“ (называемой Россией), право, становится противно, и даже прекрасная роль и музыка — меркнут. Нет уж, довольно кривляний, не хватает терпения!»