«Я совершенно удивлен, что такая подпись моя будто бы запрещает мне давать концерты в пользу голодающих. По крайней мере, агент или так называемый „манажер“, с которым я заключил договор на несколько концертов, прислал мне копию с бумаги Вашингтона, и теперь только по приезде в New York я выясню, в чем тут дело. Мне кажется, что и тут не без шантажа», — писал он в октябре 1921 года, выезжая из Риги на пароходе, который вез его в США. Вместе с ним на пароходе оказались композитор Рихард Штраус, против творчества которого он недавно высказывался, имея в виду репертуар бывшего Мариинского театра, и английский писатель Уэллс. С последним Шаляпин был знаком. Теперь они втроем посиживали в пароходном баре и пили виски с содовой, мирно беседуя.
Свои спектакли и концерты в США он называл «хождением по канатам». Ему приходилось проводить много ночей в поездах, так как он колесил по всей стране. Маршрут был изнурительным и даже для него, человека поразительно выносливого, непосильным. К тому же во время поездок он заболел, пришлось отменить назначенные выступления, а его обязали заплатить антрепренеру за семь отмененных концертов. Потом он вынужден был наверстывать потерянное время и потерянные деньги.
После США он выехал вновь в Лондон, а оттуда, через Берлин, в Россию.
В Нью-Йорке он пел в Метрополитен-опера. Случаю было угодно, чтобы ему отвели сценическую уборную его друга, умершего уже итальянского певца Карузо. Воспоминания о недавнем прошлом овладели Шаляпиным. На стене уборной он написал следующие стихи:
Он вернулся ненадолго в Петроград, выступил 17 апреля 1922 года в «Борисе Годунове», в спектакле, данном в бенефис хора и оркестра. Это было его последнее выступление на родине.
В городе уже знали, что он надолго уезжает за границу, и публика сердечно прощалась с великим артистом, желая ему успешного путешествия и скорейшего возвращения. Все были уверены, что так оно и будет.
Он уехал не один, а со своей петербургской семьей, второй женой Марией Валентиновной, дочерьми и падчерицей. Иола Игнатьевна с детьми, кроме Лидии, которая уже жила в Берлине, оставалась в Москве. Уезжал он не налегке, а взяв с собой большое имущество, словом, не в короткое путешествие. Он просил разрешения вывезти много вещей из своего петроградского дома. Разрешение, разумеется, было дано.
Думал ли он вернуться?..
Глава XVI
ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Не скрою, что чувство тоски по России, которым болеют (или здоровы) многие русские люди за границей, мне вообще не свойственно. Оттого ли, что я привык скитаться по всему земному шару, или по какой-либо другой причине, а по родине я обыкновенно не тоскую. Но, странствуя по свету и всматриваясь мельком в нравы различных народов, в жизнь различных стран, я всегда вспоминаю мой собственный народ, мою собственную страну. Вспоминаю прошлое, хорошее и дурное, личное и вообще человеческое. А как только вспомню — взгрустну.
Уезжая из Советской России, он поручил наблюдать за петроградским домом И. Г. Дворищину, который теперь уже в Петроградском Академическом театре оперы и балета трудился как режиссер по возобновлению старых постановок, по вводам артистов.
По всему было видно, что уехал Шаляпин надолго.
Маршрут его лежал через Скандинавию в Англию, далее в США. Артист, который когда-то с ужасом говорил об условиях гастролей в Америке, о малоразвитой в музыкальном отношении публике, о ненасытных импресарио, теперь, не задумываясь, ехал в США.
Он дал пять концертов в Швеции и Норвегии, затем — пять в Англии. Далее направился на шесть месяцев в Америку. «Вот они, проклятые деньги и вынужденность их иметь!!!» — писал он.
Его встретили в определенных кругах с недоверием, как прибывшего из Советской России. К тому же наша страна еще не была признана западными государствами. «Здесь, куда ни придешь и кому ни покажешь советский паспорт, — так от тебя, как черти от ладана, все бегут». И выражал надежду: «Я думаю, что к будущему году Советы будут признаны Европой и Америкой, и тогда мы заживем более или менее хорошо. Дал бы бог, а то надоело».