Когда, уже в восьмидесятые годы, он служил в Московском Большом театре, где произведения Мусоргского до поры до времени не шли, он мог слышать частые напоминания об авторе «Бориса Годунова». Трудно представить себе, что Усатов, популярный артист Большого театра, не общался с Семеном Николаевичем Кругликовым, критиком, пропагандистом творчества петербургской школы. Несомненно, интерес Усатова к Мусоргскому не потух в ту пору. Когда же в декабре 1888 года Большой театр осуществил постановку «Бориса Годунова», интерес этот должен был еще больше окрепнуть, несмотря на то, что московская критика встретила сочинение Мусоргского крайне недружелюбно, а Г. Ларош в «Московских ведомостях» поместил статью, в которой с необычайной резкостью обрушился на Мусоргского, обвиняя его, в частности, в музыкальном невежестве. Постановка «Бориса Годунова» тогда вызвала новые нападки на автора оперы, и следовало проверить свое отношение к творчеству композитора. Усатов не мог остаться равнодушным к шумной полемике, тем более, что на четвертом представлении «Бориса Годунова» сам выступил в этой опере в партии Самозванца…
И если спустя несколько лет он с горячностью ратовал за Мусоргского и раскрывал гениальность композитора в беседах с учениками, значит, его приверженность осталась прежней.
Спустя четыре десятилетня Шаляпин в «Маске и душе» говорил:
«К сожалению, не все ученики, слушавшие Усатова, понимали и чувствовали то, о чем Усатов говорит. Ни сами авторы, которых нам представляли в характерных образцах, ни их замечательный толкователь не могли двинуть воображение тифлисских учеников. Я думаю, что класс оставался равнодушным к показательным лекциям Усатова. Вероятно, и я, по молодости лет и недостатку образования, немного усваивал тогда из того, что с таким горячим убеждением говорил учитель. Но его учение западало мне глубоко в душу».
Он ошибался. Мне довелось встретиться с М. Г. Измировой, которая вместе с Шаляпиным училась у Усатова. Свой рассказ о той поре она начала с воспоминаний о том, как Усатов пропагандировал творчество Мусоргского и какое глубокое впечатление производили на учеников его беседы на эту тему. О появлении в Париже «Маски и души» Измирова не подозревала.
По всей вероятности, Шаляпин вспомнил об Усатове и его любви к Мусоргскому столь поздно потому, что в значительной части мемуарной книги тридцатых годов он стремился говорить о собственных художественных позициях, отсылая к своей биографии «Страницы из моей жизни», вышедшей за 15 лет до того.
Знакомство с тем, что делал Усатов, позволяет убедиться, что он действительно был передовым музыкальным деятелем, глядевшим далеко вперед. Прошло всего три-четыре года после уроков Усатова. В Москве, в Русской частной опере Мамонтова, в 1897 году была поставлена опера Мусоргского «Хованщина» с Шаляпиным в роли Досифея. Если не считать малоизвестной, полулюбительской постановки этой оперы Петербургским Музыкально-драматическим кружком в 1886 году, то московское воплощение «Хованщины» является первым в сценической истории гениального произведения. А через год, в том же театре Мамонтова был показан «Борис Годунов» с Шаляпиным в заглавной роли. Это — первое сценическое воплощение оперы в редакции Римского-Корсакова, вновь открывшей опере Мусоргского путь на русскую сцену.
Перед нами два крупнейших события не только в биографии Шаляпина, но и в истории русского оперного творчества. Молодой Шаляпин, еще только расправляющий крылья, приходит к Мусоргскому, и это играет огромную роль в художественной судьбе великого певца. Можно с убежденностью сказать, что к союзу с Мусоргским, нерасторжимому на всю жизнь, его в известной мере подготовил Дмитрий Андреевич Усатов. Впрочем, как мы дальше увидим, не он один.
Шаляпин познакомился с Усатовым малограмотным юношей, совершенно сырым, неподготовленным к сложным эстетическим задачам, какие должны были возникать перед вдумчивым учеником.
Но Шаляпин обладал поразительным художественным чутьем и от природы идущей органической готовностью вокального аппарата к преодолению трудностей. То, чего он не мог понять, сознательно усвоить, он подхватывал интуитивно. За только что прошедшим показом он видел большее, чем простую возможность повторить сделанное учителем. Показ раскрывал перед ним безграничные дали, в которые может быть устремлено подлинное искусство певца.
Присущая ему всю жизнь реактивность восприятия была обусловлена тем, что Усатову в ученики достался гениальный самородок, юноша с редким, от природы поставленным голосом, о котором сам Усатов говорил, что это случается на тысячу раз один.