Если на самой заре своего пребывания в театре он трудился самоотверженно, бесконечно счастливый от сознания, что он — в театре, если был готов тогда делать все, что от него потребуется: и лампы чистить, и пыль стирать, — то теперь с подкупающей фанатичностью отдавался во власть Усатова.
«То, что играл и пел Усатов из Мусоргского, ударяло меня по душе со странной силой. Чувствовал я в этом что-то необыкновенно близкое мне, родное. Помимо всяких теорий Усатова, Мусоргский бил мне в нос густой настойкой из пахучих родных трав. Чувствовал я, что вот это, действительно, русское. Я это понимал».
Прошли многие годы. Шаляпин встретился с прославленным маэстро Камилло Эверарди — учителем многих знаменитых русских певцов. Когда Эверарди узнал, что Шаляпин учился у Усатова, он сказал:
— Ти моя внучка!..
За недолгие месяцы пребывания в кружке Усатова юноша преображался на глазах. Его успехи в пении стали очень быстро заметны не только учителю, но и товарищам по кружку, хотя Усатову иногда и приходилось поколачивать склонного к шалостям Федора.
«Если у меня что-либо выходило плохо, он выковыривал дирижерской палочкой из банки нюхательный табак и громко нюхал, а то закуривал папиросу в палец толщиной. Это были явные признаки его недовольства и раздражения. Слыша, что голос ученика начинает слабеть, Усатов наотмашь бил ученика в грудь и кричал:
— Опирайте, черт вас возьми! Опирайте!
Я долго не мог понять, что это значит — „опирайте“. Оказалось, надобно было опирать звук на дыхание, концентрировать его […].
Но однажды я так рассердил его, что он швырнул в меня нотами и закричал неистово:
— Вылезай, черт проклятый! Вылезай, я тебя понял!
Я вышел. Он с наслаждением отколотил меня палкой, и мы снова начали урок».
Его новым товарищам стоит посвятить несколько строк.
Это были, как выше сказано, молодые люди из среды тифлисской интеллигенции. Многие принадлежали к зажиточным семьям. Они, быть может, впервые очутились бок о бок с юношей, во многом напоминающим босяка. А в сущности, он и был таким, когда встретился с Усатовым.
Молодежь буквально ни на день не оставляла Федора, в него все были влюблены. Увлекал его голос. Но, пожалуй, не меньше покоряли его удивительное обаяние и неистощимый юмор. Он никогда не унывал, всегда был весел. Любовь к пению отражалась в комическом плане на его манере разговаривать. Он в беседе часто подавал «певческие» реплики: «Пойте, я слушаю вас!», «Ах, Альфред, Альфред, mon fils, твой ведь завтра бенефис!»…
Они приучили его к чтению. Он увлекался историей, Пушкиным, которого открыл для себя теперь. Читал, а затем завтра декламировал наизусть десятки стихотворных строк — запоминал он стихи с поражающей легкостью и быстротой. Чтение постепенно стало входить в повседневный обиход юноши, хотя «обработка» его все же требовала немало трудов.
В частности, нужно было отучать его от любви к выпивке — а этим, возможно, под влиянием Марии Шульц, он сильно грешил в ту пору. Приходилось следить за тем, что он говорит, как изъясняется, не «ляпает» ли чего. Было даже оговорено: если он скажет что-нибудь неподходящее, один из товарищей щелкнет портсигаром. Это будет сигнал предупреждения, что следует остановиться, насторожиться. Он охотно следовал советам друзей, хотя ему нелегко было расстаться с грубоватыми шутками, к чему он привык за время скитания с бродячими труппами. И частенько он слышал, как щелкает портсигар…
Среди учеников Усатова был Павел Агнивцев, в прошлом офицер Мингрельского полка, молодой человек, обладавший красивым баритоном. С ним Шаляпин особенно подружился, тем более что оба твердо решили стать оперными артистами. Было даже время, когда они вместе оказались в тифлисской оперной труппе, а дальше отправились оба в Москву искать счастья. Возможно, эта дружба продолжалась бы много лет, но она оборвалась неожиданно — Агнивцев потерял голос, оставил службу в театре, уехал в Сибирь, там сошел с ума и умер молодым.
Были в Кружке четыре брата — дети П. В. Корша, заместителя начальника Закавказских железных дорог — два студента и два гимназиста. Эти молодые люди увлекались музыкой и пением и обучались у Усатова. Их отец был почетным старшиной Музыкального кружка. Поэтому можно представить себе, насколько тесными были связи семьи Корш с Кружком и его участниками.
Семья Корш сыграла чудесную роль в жизни Федора поры его пребывания в Тифлисе. Эти ребята отогрели его, ввели в свой гостеприимный дом, совершали вместе с ним загородные прогулки, неотступно втягивали юношу в свою среду. Отец Корш вновь устроил Федору столь необходимую ему службу на железной дороге.