Но, несомненно, был дан совет познакомиться с трудами виднейшего историка той эпохи С. М. Соловьева и того же Ключевского.
Шаляпин работал над партией с редким воодушевлением. Это задача ведь была совсем новая, все нужно искать впервые, не оглядываясь на прошлое, ощущая себя творчески свободным.
Фигура царя неслыханно противоречивая. Тиран, ханжа, великий притворщик, человек подозрительный и коварный. И вдруг в нем просыпается любящий отец, нежданно обретший дочь. Душевное потрясение, которое испытывает Грозный у тела убитой Ольги, должно быть подготовлено зримыми изменениями этого странного и страшного образа. Прочертить и сделать живой всю сложную градацию чувств, выразительно представить различные грани противоречивого характера — все это предстояло сделать артисту, впервые столкнувшемуся с подобной сложной задачей.
Вслед за художниками Мамонтов рассказывает Шаляпину об особенностях личности Грозного, объясняя ему и историческую концепцию, положенную в основу пьесы Мея и оперы Римского-Корсакова. Этим Мамонтов не ограничился. Следя за ходом репетиций, он осторожными и мудрыми замечаниями внес несколько метких и тонких штрихов в рисунок роли, раскрывая артисту психологическую подоснову поведения Грозного в разных ситуациях. Так рождались толчки, от которых мысль работала острее, партия становилась ролью, оперный герой вырастал в личность.
«Моя первая сцена представляет появление Грозного на пороге дома псковского наместника, боярина Токмакова.
— Войти аль нет? — первая моя фраза.
Для роли Грозного этот вопрос имеет такое же значение, как для роли Гамлета вопрос „быть или не быть?“. В ней надо сразу показать характер царя, дать почувствовать его жуткое нутро. Надо сделать ясным зрителю, не читавшему истории, а тем более читавшему ее, почему трепещет боярин Токмаков от одного вида Ивана.
Произношу фразу „войти аль нет?“ — тяжелой гутаперкой валится она у моих ног, дальше не идет. И так весь акт — скучно и тускло.
Подходит Мамонтов и совсем просто, как бы даже мимоходом, замечает:
— Хитряга и ханжа у вас в Иване есть, а вот Грозного нет.
Как молнией осветил мне Мамонтов одним этим замечанием положение. — Интонация фальшивая! — сразу почувствовал я. Первая фраза —„войти аль нет?“ — звучит у меня ехидно, ханжески, саркастически, зло. Это рисует царя слабыми, нехарактерными штрихами. Это только морщинки, только оттенки его лица, но не самое его лицо. Я понял, что в первой фразе царя Ивана должна вылиться вся его фигура в ее главной сути.
Я повторил сцену.
— Войти аль нет?
Могучим, грозным, жестоко-издевательским голосом, как удар железным посохом, бросил я мой вопрос, свирепо озирая комнату.
И сразу все кругом задрожало и ожило. Весь акт прошел ярко и произвел огромное впечатление. Интонация одной фразы, правильно взятая, превратила ехидную змею (первоначальный оттенок моей интонации) в свирепого тигра…»
И далее, вспоминая свою первую работу, в которой он по-настоящему нашел себя, Шаляпин продолжает:
«Ведь вот же: в формальном отношении я пел Грозного безукоризненно правильно, с математической точностью выполняя все музыкальные интонации, то есть пел увеличенную кварту, пел секунду, терцию, большую, малую, как указано. Тем не менее, если бы я даже обладал самым замечательным голосом в мире, то этого все-таки было бы недостаточно для того, чтобы произвести то художественное впечатление, которое требовала данная сценическая фигура в данном положении. Значит — понял я раз навсегда и бесповоротно, — математическая верность в музыке и самый лучший голос мертвенны до тех пор, пока математика и звук не одухотворены чувством и воображением. Значит, искусство пения нечто большее, чем блеск bel canto…»
Конечно, сформулированная с такой силой и убежденностью творческая позиция — оперный артист, как поющий актер — сложилась у Шаляпина не сразу, не в конце 1896 года, а значительно позже. Но мысль, изложенная здесь и зафиксированная через 35 лет после премьеры «Псковитянки», в своем первичном виде стала возникать именно в те дни, когда в муках рождался образ Ивана Грозного.
Шла речь о верной интонации в том смысле, как ее понимают артисты драмы, но вытекающей не из драматической роли, а из оперной партии, то есть об интонации, которой следует подчинить пение.