В тот год у Шаляпина родилась вторая дочь — Лидия. Теперь у него было трое горячо любимых детей.
29 января 1902 года он спел в «Евгении Онегине» партию Гремина. По тесситуре она оказалась ему все же трудна, и он позволил себе сделать то, что делал и прежде: изменить низкий конец арии. Это на сей раз с неудовольствием было отмечено московской критикой, которая даже ему не позволила ломать музыку Чайковского.
Он по-прежнему выступал в Москве и Петербурге, его участие в московских спектаклях было уже не очень частым, он много времени отдавал театру и концертам в столице. А лето — гастроли, сначала в Одессе, затем опять в Нижнем Новгороде.
Он гастролировал в той же труппе Эйхенвальда, что и в минувшем году, и с тем же шумным успехом, буквально спасшим антрепризу от краха, который был бы неизбежен, если бы под конец пребывания труппы в Нижнем не состоялись спектакли с участием Шаляпина.
Однако это были не просто удачные, сопровождаемые овациями гастроли. Ведь здесь певец снова повстречался с Горьким и его друзьями.
Алексею Максимовичу в ту пору проживание даже в Нижнем было воспрещено, он был выслан в уездный город Арзамас. Однако усидеть там в дни, когда в Нижнем Новгороде выступает Федор, Алексею Максимовичу было не под силу. Он добился разрешения на несколько дней приехать в Нижний. И опять он бывал на спектаклях с участием своего нового друга, опять они проводили вместе все свободное время. В те дни не только ссыльный Горький находился в городе под надзором полиции. В таком положении оказался и Шаляпин, за встречами которого с опальным писателем полиция следила неотступно. На спектаклях, где присутствовал Горький, происходили своеобразные демонстрации. При появлении писателя в ложе зал разражался аплодисментами. Затем начиналась овация по адресу певца. Так публика как бы связывала два эти имени, потому что было известно, что Горький приехал в Нижний лишь ненадолго и специально ради встречи с Шаляпиным.
Последние дни пребывания здесь Шаляпина друзья прожили даже в одном номере гостиницы. По сути, они почти вовсе не расставались.
«…Я живу — в суматохе, — писал Горький К. П. Пятницкому. — Здесь Шаляпин, он страшно мне нравится, и я устраиваю концерт в пользу народного театра. Великий артист этот Федор Иванович!»
Действительно, он попросил Шаляпина немного задержаться в Нижнем и снова дать концерт в пользу строящегося Народного дома. В тогдашней обстановке подобное, благотворительное на первый взгляд, предприятие носило откровенно политический характер, так как за этим начинанием стояло имя Горького, к нему были причастны многие радикально настроенные люди из числа нижегородской интеллигенции, в частности учителя. Концерт состоялся, на нем по преимуществу была представлена демократическая публика. Любопытно, что первые ряды не были заполнены: буржуазия не желала присутствовать на концерте с «политическим душком». Окончился концерт, и началось чествование артиста.
В эти незабываемые дни Шаляпин познакомился с только что написанной Горьким пьесой «На дне», а через несколько дней присутствовал в Художественном театре, где Алексей Максимович читал ее артистам.
Осень 1902 года принесла ему новую оперную партию. 24 сентября он впервые выступил во «Вражьей силе» Серова, в роли Еремки. Никогда до того небольшая, почти эпизодическая роль не привлекала к себе особого внимания. Теперь же Еремка стал в центре произведения Серова.
Незадолго до Шаляпина на петербургской сцене партию Еремки очень выразительно исполнял выдающийся артист, один из плеяды славнейших представителей русской исполнительской школы — Ф. И. Стравинский. Зрители еще помнили Еремку — Стравинского, страшного горбуна, спившегося, темного, готового на все проныру.
Но в исполнении Стравинского явление Еремки все же было лишь ярким, колоритным эпизодом. Теперь же эта роль гигантски выросла.
Шаляпин привнес в нее некое новое начало, своеобразно сочетав Островского с… Горьким. Такое сочетание не приводило к модернизации типа, а лишь оттеняло особенность кузнеца Еремки, одного из представителей бродячей Руси, которого Шаляпин играл не в плане романтического преображения этого типа, как делалось до того, а, напротив, вскрывая то мутное и даже страшное, что так часто крылось за понятием горьковских «босяков».