Глава 8
Мы встретились в Нью Хоупе, в пиццерии неподалеку от Мэйн-стрит. Чак поздоровался со мной вежливо и дружелюбно, с его лица не сходила широкая улыбка, он вообще старался выглядеть молодцом и рубахой-парнем, но я видела тревогу в его круглых светло-карих глазах. Он поминутно оглядывался и, наконец, сказал, что пиццерия — слишком людное место, и лучше бы нам не светиться здесь, а погулять вдоль канала. Я не стала спорить, и мы отправились гулять.
Канал не освещался — фонари, горевшие на Мэйн-стрит и параллельной улице, были почти не видны из-за деревьев, которыми густо обросли берега. Тянуло тиной и сыростью. На темной, как мазут, воде в некоторых местах виднелись еще более темные пятна, какие-то островки; я сначала не поняла, что это такое, но потом один из островков захлопал крыльями и сонно гоготнул, и стало ясно, что это гуси, устроившиеся на ночь. Чак неожиданно быстро хромал впереди куда-то в темноту, и я запоздало подумала, что он вполне может меня прирезать тут и столкнуть в канал — и никто не услышит моего крика и не заметит исчезновения. Но Чак, кажется, не собирался меня резать, хотя и не торопился начать разговор. Он остановился в тени большого вяза и достал сигареты. Мы закурили, и я решила, что ждать, пока он соберется с духом, у меня нет времени.
— Чак, — сказала я, стараясь рассмотреть в темноте выражение его лица. — Вы хотели мне что-то сообщить?..
— Да… мисс… — он закашлялся, выбросил сигарету, но тут же достал новую и чиркнул зажигалкой.
— Можете звать меня Вера.
— О кей… Вера. Что вы знаете о сатанистах?
— О чем?..
— О сатанистах. О черной магии.
Нельзя сказать, что я ждала именно этого, но чего-то в этом роде — безусловно. Простые, бесхитростные маньяки, как правило, не сбиваются в стаи, а упоминание об алтаре, которое я запомнила из разговора на террасе, наводило на определенные размышления. Так же, как и клички, которыми называли друг друга Томпсон и его приятели. Рыбак, Пасечник, Плотник… Очень характерно, если верить популярной литературе.
— Почти ничего, — я пожала плечами в темноте. — Я, вообще-то, боюсь таких вещей и всегда избегала даже читать о них, чтобы не слишком углубляться в тему.
— Вы знаете Кевина Томпсона?
— Да, вчера познакомились.
— Он был моим профессором. В колледже. Читал у нас эти долбаные лекции по антропологии. Томпсон настоящий долбаный ученый и к тому же обаяшка, каких мало. Вы это, наверное, успели заметить.
— Успела, — моя рука с сигаретой слегка дрожала.
Чак глубоко вздохнул.
— Мы, студенты, его просто на руках носили. Я тогда страшно фанател на антропологии с этнографией. Так выслуживался, что профессор меня заметил и пригласил в свою экспедицию. Рабочим, простым рабочим, конечно. Он сказал, что мне будет это полезно. Поработать на каникулах, выбрать тему для диплома. Понимаете, да?.. Я ухватился за это, как бультерьер за кошку. Попасть в Африку!.. Да я готов был лизать ему его долбаные пятки. В общем… неважно, мисс…
— Вера.
— Да, Вера… Я там кое-что понял, в этой экспедиции. Томпсон ездит туда, как мы — в горы Поконо на дачу. Вы бы видели, как он болтает с тамошними неграми и арабами. Но главный его пунктик — это колдуны. Мы не пропустили ни одного хренова селения, где водился хоть самый завалящий колдун. Все эти колдовские ритуалы… поначалу это заводит, да. Но я, наверное, лох и плохой ученый, потому что мне очень быстро перестало все это нравиться. Он выбирал только эти долбаные кровавые обряды. Брюзжал, что его не пустили в Сибирь — он мечтал изучить хара-шажан, «черную веру» тамошних бурят. Он на шаманах просто помешан, это колдуны так называются, ну, вы, должно быть, слышали про шаманов, мисс… Томпсон мечтал найти последнего настоящего заарина — заарин-боо, высшая степень шаманского посвящения, их уже лет двести нет, зааринов… А когда мы вернулись, стало еще хуже. Профессор был злой, как собака, потому что поссорился с одним из колдунов, и, как я понял, не самым никчемным. Я тогда покалечился… повредил ногу. И колдун меня вылечил. Кстати, эти шаманские штучки — не выдумки. В нашем долбаном цивилизованном обществе мне бы оттяпали ногу по самые яйца. А так я отделался хромотой.