— Посмотрите, кто пожаловал! — резкий голос Магды прозвучал во внезапно наступившей тишине: Таня перестала заходиться в крике и, потеряв сознание, обмякла в руках пианиста. — Черная богородица! Кто первый ее оприходует, а?..
— Не спеши, Магда, — в голосе мистера Томпсона слышалась теплая усмешка, он был приятен, этот голос, надо отдать ему должное, дружелюбен и мягок, в нем не было ничего угрожающего. — Ты все время торопишься. А у нас еще одна гостья. Маленькая русская леди. Тоже очень приятный сюрприз. Подойдите сюда, дорогая. Не бойтесь.
Профессор ласково улыбнулся мне. Среди всех этих людей он один выглядел почти обычно — светлая легкая рубаха из тончайшего индийского хлопка длиной почти до колен, такие же штаны. Этот костюм делал его похожим на мальчишку. К тому же, Томпсон был босиком — точно так же, как в утро нашего знакомства. Он смотрел на меня и улыбался, и манил меня рукой, и мне вдруг захотелось подойти к нему. Все остальные как-то отдалились, пряный запах свечей кружил голову. Голос обещал защиту и покой, теплая улыбка напоминала о давно потерянном отце. «Папа, — подумала я. — Папа, папочка…»
Знакомые до боли голубые глаза улыбались мне, светлые волосы вдруг сделались темными с проседью и слегка завились. С отчаянной надеждой в сердце я шагнула вперед, и Пасечник тоже сделал шаг мне навстречу, протягивая руки…
— Стоять, — вдруг раздался очень знакомый и очень ровный голос за моей спиной. — Вера. Вера. Вера. Остановись.
Я обернулась. Антон стоял там, в проеме двери, в нелепой больничной пижаме на завязочках и босиком. Бледные до желтизны щеки ввалились, правая рука перебинтована, — но в левой он держал пистолет. И эта рука не дрожала.
Глава 11
— А, это ты, щенок, — не меняя выражения лица, сказал Томпсон и едва уловимо переместился в сторону. — А я думал, ты подох.
— Размечтался, — Тошка слегка скривил рот, что должно было, видимо, обозначать презрительную усмешку. — Только подойди к ней, и я отстрелю тебе яйца.
— Тебя же сейчас порвут, дурачок, — с оттенком сожаления заметил Томпсон и переместился еще чуть-чуть. — Пискнуть не успеешь.
Он двигался настолько легко и грациозно, что глаз почти не успевал отметить этого. Однако я, скорее, почувствовала, чем догадалась, что профессор все время перемещается так, чтобы между ним и пистолетом находилась я.
Почему-то никто из пришедших не трогался с места. И все молчали. Это было похоже на дуэль, и я не была уверена, что в ней победит тот, кто вооружен.
Антон слегка повел плечом.
— Я хорошо стреляю, — ответил он лениво. — Здесь у меня семь пуль. Семь человек будут лежать. Даже если меня порвут. Семь. — Он вежливо улыбнулся, и я вдруг подумала, какой у него красивый голос. Его голос ничем не уступал голосу Пасечника, он обволакивал и дразнил, он обещал и устрашал, он туманил голову и вселял спокойствие и веру. Ему следовало бы принадлежать проповеднику, этому голосу.
— Врешь, — сказал Пасечник и тоже улыбнулся тихой торжествующей улыбкой. — Твой пистолет не заряжен.
— Кто-нибудь хочет попробовать?
— Для начала пальни в воздух, — посоветовал Томпсон. — Не бойся, здесь никто не услышит. Даже если бы ты приехал на танке.
— Я не буду палить в воздух, — произнес Антон. Он неподвижно стоял на том же месте, но мне вдруг показалось, что воздух вокруг него колеблется. — Вас здесь тринадцать, слуги Сатаны. У меня семь пуль. Семь — число ангельское, правда, слуги Сатаны?.. Можно считать, половина из вас уже мертва. Но я не стану стрелять, если кто-нибудь не сдвинется хоть на сантиметр и не попробует нам помешать.
Он никогда раньше так не разговаривал. Все эти слова… Этот странный пафос… Тошка ненавидел пафос во всех его проявлениях, патетика заставляла его морщиться, как будто он сжевал лимон без сахара целиком, ему никогда не хотелось говорить, например, о любви, любовью он предпочитал заниматься. Но сейчас в этом подземелье происходило что-то необъяснимое, и даже голос, знакомый до последней интонации Тошкин голос, был каким-то другим.