Иван покорно паркует машину на обочине, и мы выходим. У самой дороги, разложив на широком тканом покрывале индейское серебро с бирюзовыми вставками, сидит старый, седой, точно лунь, индеец в холщовой рубахе и с такой же холщовой повязкой на лбу.
Мы с Нэнси кидаемся к браслетам и перстням, украшенным ярко-синими, как любовь, камнями. Иван равнодушно покуривает в стороне, а Тошка подходит поближе, руки в карманах, спокойный, как танк, спрятавший глаза за тонированными стеклами очков, мой загадочный мальчик, с которым вечно не поймешь, на каком ты свете. Старик индеец поднимает на него глаза и произносит несколько слов на неизвестном языке. Одно слово кажется мне знакомым. Заарин-боо. Да, точно, старик сказал именно это — заарин-боо.
— Не понимаю, — Тошка слегка пожимает плечами.
— Понимаешь, — индеец опускает морщинистые веки.
Солнце печет, как в преисподней. Август — самый неприятный месяц в Филадельфии, и без того не отличающейся хорошим климатом. Впрочем, может быть, для многочисленных растений этот климат достаточно хорош — не зря же вся терраса в нашем доме к концу лета бывает увита разной дикой флорой, которую никто не сажал.
Старик индеец подсматривает за нами сквозь сомкнутые веки, я чувствую это, и мне становится не по себе. Тошка задирает голову и вглядывается в выцветшие от жары небеса. Что он там видит?.. Я тоже смотрю вверх, и вижу темную точку, которая стремительно приближается. Интересно, что это может быть?.. Старик совершенно спокоен, а мне становится не по себе, я шарахаюсь к Тошке и вцепляюсь в его острый локоть. Нервы у меня в последнее время, конечно, ни к черту… Черная точка растет с каждой секундой, и я, наконец, вижу, что это такое. Белоголовый орел. Занесен, между прочим, в Красную книгу. Раритетная птица. Этот раритет пикирует прямо на нас. Если, конечно, мне не напекло голову, и я не галлюцинирую в результате банального сонечного удара.
— Тош!.. — отчаянно шепчу я и вжимаю голову в плечи.
— Ммм?.. — он совершенно спокоен, мой несусветный мальчик. А мне страшно.
— Ой, мама! — кричит Нэнси, и ее, точно порывом ветра, уносит к машине. Иван замирает, сигарета падает из его ослабевших пальцев. Слава Богу, мне не одной мерещится среди бела дня неизвестно что.
Огромная птица с клекотом описывает круг над нашими головами. Ее бесконечное крыло касается Тошкиной щеки. Нежно. Очень нежно. Порыв воздуха раздувает наши волосы. Я вижу лицо старого индейца. Его глаза закрыты, он улыбается. Орел взмывает ввысь и стремительно растворяется в бледном небе Бакс Каунти. Я с трудом разжимаю пальцы, стиснувшие Тошкин локоть и виновато смотрю на него. Не иначе, останутся синяки.
— Подойди, — говорит старик.
Никто из нас не двигается с места.
— Подойди, сынок.
Индеец открывает глаза, и черные зрачки впиваются в Тошкино лицо. Тошка зачем-то снимает очки и молча подходит поближе.
Старик, кряхтя, поднимается на ноги. Он маленького роста, пожалуй, чуть выше меня. Повинуясь непонятно чему, я отступаю в сторону. Торжественно, точно совершая некий ритуал, старый индеец поднимает руки, и Тошка покорно наклоняется. В руках у старика серебряный амулет с бирюзой, украшенный орлиными перьями. Старик вешает амулет на черном шнурке на шею Тошке и важно кивает.
— Спасибо, — растерянно говорит мой вежливый мальчик, и я слышу, что его голос слегка дрожит.
— Не надо спасибо. Просто помни.
Я не знаю, произнес ли старик это вслух. Но его глаза смотрят на Тошку в упор, и в них клокочет лава, заставляя зрачки светиться красноватым светом. Тошка тоже смотрит в глаза старому индейцу. Его руки висят вдоль тела, лицо бледнеет. И я вижу, отчетливо вижу, как медленно, медленно отрываются от пыльной обочины его ступни, обутые в потрепанные кроссовки.
— Ой, блин, — отчетливо говорит Нэнси и садится прямо на дорогу. — Ой, блин, ой, блин, ой, блин!..
Глава 14
— Тош?
— Ммм?..
— Ты проснулся?
— Почти.
— Хочешь кофе?
— Ага.
Я целую его в теплое плечо и собираюсь выскользнуть из-под одеяла. Но его рука удерживает меня, и мы еще некоторое время целуемся. А потом еще некоторое время просто валяемся, глядя в потолок.
Тошка слегка изменился за последние пару месяцев. Не то, чтобы стал чаще задумываться — куда уж чаще, и так не от мира сего, — но как-то немного помягчел, что ли. Я беру его правую руку, лежащую поверх моей груди, и целую тонкий белый шрам, пересекающий ладонь.