– Осталась ещё половина пути, – тихо произнесла Трис, ловя на тонкую ладонь одну снежинку, и в глазах её зажглась тревога, которая никогда и не уходила из них, но обычно пряталась где-то на дне. – Никогда не думала, что первый снег может обернуться не радостью, а бедой. Почему? Ну почему так рано?! – в её едва слышном, едва не сливающимся с треском костра голосе прозвучала какая-то почти детская обида на вселенскую несправедливость, какая появляется у детей, когда им не покупают желанную игрушку. Только вот у неё проблема была куда серьёзнее и к этой обиде примешивалось ещё и тихое, усталое отчаяние, делающее голос чуть сиплым от непролитых слёз. – Ещё ведь только конец октября! Нам бы ещё хоть месяц, хоть чуть-чуть отдалить зиму...
– Справимся, – произнёс Меир, стараясь говорить как можно мягче и увереннее. – Мы со всем справимся, Трис...
И осторожно, пытаясь хоть как-то поддержать, сжал тонкую прохладную ладонь ближайшей из выставленных назад для опоры рук. Это была первая ночь, когда он сел рядом, и она при этом не пересела по противоположную сторону костра. И это уже было много. Ладонь Трис, вопреки его ожиданиям, не отдёрнула. Видимо, слишком устала и хотела хотя бы ненадолго почувствовать хоть какую-то опору, которую он с радостью был готов дать ей навсегда – лишь бы приняла.
– Мы? – горько усмехалась Трис, на его памяти впервые не пряча изматывающих её чувств – видимо, прямо здесь и сейчас первый снег и проблемы, которые он нёс, лишили её последних сил для притворства – и уткнулась болезненно-уставшим взглядом в согнутые колени.
«Ну да, нет для неё никаких «нас», а значит и никакого «мы» быть не может,» – с как и прежде неясной ему тоской, которая почему-то появлялась каждый раз, когда Трис невольно или намеренно демонстрировала, что он ей чужой, мрачно усмехнулся про себя Меир. – «И переубеждать её сейчас бесполезно, она ещё не готова мне поверить».
Он понимал, что обижаться на её недоверчивость глупо, но всё равно было обидно. Ну разве он не заслужил доверия за всё то время, что они бок о бок справляются с тяготами пути? Разве не заслужил он хоть какого-то нибудь проявления того, что он ей ближе случайного прохожего, за всё то время, что он неотступно идёт рядом и делает всё, что в его силах, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить её ношу? Пусть даже взгляда благосклонного, без затаённого страха, да что уж там, хотя бы отсутствия этого горько-насмешливого «мы?»?! Просто чтобы он понял, что идёт по верному пути! Но нет, она не даёт ему даже такой, казалось бы, малости, которая от чего-то стала ему необходима как воздух!
Однако этой обиде Меир волю не давал, понимая, что несправедлив к ней. У неё душа сплошь шрамами покрыта, некоторые из которых до сих пор не до конца затянулись, а они знакомы меньше месяца, какое уж тут доверие? Конечно для неё нет и не может пока быть никакого «мы». Насколько он понял из рассказа Учителя, ему девушка и так позволяет куда больше, чем другим, пусть и непонятно, почему. А потому он послушно исправился:
– Ну хорошо, вы. Вы со всем справитесь, я это знаю. Вы прекрасный Вождь, и у вас есть ваш Учитель, есть Тамара Степановна, есть Алиса, есть... – он неуверенно замялся, но всё же продолжил, – есть я, пока вам это нужно. И мы в любой момент готовы вам помочь. И вы сама очень и очень сильная, Трис. Поэтому вы справитесь. Выход обязательно найдётся.
– Сильная? – её усмешка стала ещё горче и как будто ожесточеннее, словно она насмехалась над самой собой и в то же время над ним, надд его словами о её силе. – Нет Меир, поверьте мне, я не сильная. Я такой лишь кажусь. Давно уже закончилась моя сила, теперь остались лишь ответственность и проклятое чувство долга. Знали бы вы, как это сложно – быть отчаянно слабой и при этом притворяться сильной, просто потому что так надо, потому что ты – последняя надежда человечества на выживание.
Меир затаил дыхание. Это был первый раз, когда Трис говорила ему то, что скопилось у неё на душе. Слишком многое этой ночью свершалось между ними впервые. Неужто она настолько устала? «Завтра она будет корить себя за откровенность, которую позволила себе в разговоре с посторонним, то есть со мной. Но это потом, а сейчас я должен быть рядом хотя бы потому, что вот сейчас она, кажется, на грани между тем, чтобы окончательно сломаться или превратить в силу всю свою усталость, всю боль и всё отчаяние. И оставшись в этот миг в одиночестве она всё же сломается, а ей нельзя,» – с грустной усмешкой подумал Меир, расписываясь перед собой в собственном бессилии.