– Лежи, Волчонок, тебе сейчас не стоит вставать. Да и вряд ли у тебя это выйдет.
И Трис послушалась, понимая, что на этой попытке силы у её тела и закончились. Лишь в голове пронёсся воспоминанием крик отца, который раздался бы, будь тот сейчас здесь: «Ты думаешь, с тобой тут возиться будут?!». Трис усилием воли постаралась изгнать из сознания ненавистный голос.
Учитель подъехал к её кровати, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу – не попытаться шарахнуться или хотя бы отвернуться стоило усилий, но далеко не таких тяжёлых, как ещё месяц или полтора назад – с тяжёлым вздохом покачал головой и беззлобно пожурил:
– Ну и почему раньше не сказала? Устранили бы болезнь на начальной стадии, не пришлось бы так мучиться. Это ведь явно запущенный случай, вряд ли ты прямо сегодня заболела, верно? И ведь умудрилась болеть так, что даже я не видел.
– Привычка, – прохрипела Трис, чувствуя мучительный стыд. – Я... – новый мучительный приступ кашля, – даже не заметила.
Он ей столько добра сделал, а она всё равно боится и вечно всё утаивает! Как же стыдно было за это! Но что она могла с собой поделать, если каждый день и так как битва с самой собой? Не может же она в каждом таком сражении одерживать победу? Она ведь и сама не заметила, как скрыла болезнь, только теперь, когда встать не смогла, поняла, что болеет уже по меньшей мере недели две. Однако Учитель, кажется, ничуть её не винил.
Вглядевшись в её виноватые больные глаза вновь покачал головой, утешающе улыбнулся, тихо спросил, словно боясь ранить:
- За болезни тоже ругали?
Рука, по сравнению с температурой её тела чудесно-прохладная, так и осталась лежать у неё на лбу. И, как ни странно, сейчас это прикосновение почти не вызывало внутреннего страха и неприятия. Наоборот, через него девочке словно передавалось ощущение поддержки и душевного тепла, которого в её жизни до Учителя никогда не было. Она вообще давно заметила за ним, что любое прикосновение на подобии руки на плече, когда, например, что-то объясняет, взятой в свою руку ладони и остального в подобном безобидном роде, Учитель, при этической того возможности, старается продлить. Как будто приручает, без слов говоря: смотри, я рядом и это безопасно, от того, что я рядом с тобой не происходит ничего плохого...
Трис лишь слабо поморщилась в ответ на его вопрос. Говорить было трудно, да и незачем, ведь всё очевидно.
– Вот же... – Учитель крепко стиснул зубы, сдерживая ругательства, и отвёл взгляд, чтобы не пугать её явно вспыхнувшим в нём гневом. Вторая его рука, покоившаяся на коленях, крепко сжалась в кулак, словно ему остро хотелось кому-то врезать и, судя по всему, кому-то конкретному. – Убил бы, – всё же не сдержавшись, процедил он. – Потом воскресил бы, снова убил, пленил души и развоплотил их каким-нибудь особо садистским способом... Это ж надо так...
Трис впервые видела его в таком гневе, но это странным образом не заставило страх взметнуться паникой. Наверное потому, что рука, лежащая на её голове, оставалась такой же ласковой и заботливой.
Прикрыв глаза, Учитель сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, успокаиваясь, снова посмотрел в окно и, словно бы машинально погладив её по голове, тихо проговорил, обращаясь к самому себе, больше нечаянно говоря мысли в слух, чем говоря что-то с какой-то целью:
– Эх, Волчонок-Волчонок... Сколько же нам с тобой предстоит ещё работы...
Немного помолчав, всё так же глядя в окно и о чем-то раздумывая, вздохнул и, переведя на неё полный сочувствия, от которого она почему-то не почувствовала себя жалкой, и заботливой тревоги, произнёс:
– Ну что ж, значит будем лечиться. Только в следующий раз говори пожалуйста сразу, если чувствуешь, что заболеваешь, хорошо? Даже если внешне болезни не видно. Я ведь думал, у тебя обычный насморк, который сам пройдёт. Мы договорились?
Трис только и смогла, что слабо кивнуть. Она впервые почувствовала, что это такое, когда о тебе, о твоём самочувствии тревожатся – увидела это в его глазах. И это было... приятно?.. или нет?.. Она никак не могла понять, что чувствует. Но ничего плохого в этих ощущениях точно не было. Лишь странное...».
Проснувшись, Трис ещё какое-то время смотрела в серое небо, несущее снежные тучи, и чувствовала в голове странную пустоту.
О, она хорошо помнила ту болезнь. Тогда она наконец поверила, что действительно что-то значит для своего Учителя. Что он готов заботиться о ней не только в мелочах, чего, в принципе, тоже никогда не было в её жизни до того, как она оказалась у него, но и когда ей действительно плохо. Готов сидеть у её кровати, контролируя состояние, читать ей, чтобы отвлечь от плохих ощущений, поить зельями, отвлекать от дурного самочувствия разными историями, даже игнорировать вызовы в Совет ради неё, но...