Отцепив от ремня свой ритуальный кинжал, она постаралась как можно спокойнее и увереннее улыбнуться и протянула его Меиру. Теперь всё понял и он.
- Нет, - сипло прошептал он, глядя на неё с болью и отчаянным неверием в любимых глазах.
- Да, - так же тихо ответила она и твёрдо добавила. - Так надо. Если ты этого не сделаешь, то... ты знаешь, что будет. Мы и так едва успели. Я в таком случае всё равно умру, но вместе со всеми.
В душе смешивались радость, с которой она была готова отдать свою жизнь ради этого мира, и боль от того, что она сейчас творит. От понимания того, через что придётся сейчас пройти человеку, которого она полюбила. Ведь вернуться может и не получиться. Но так было нужно. Сила Первого Держателя, радость добровольной жертвы, кровь молодого Дракона и самая большая боль, что способна испытать смертная душа - боль убивающего любимое существо - были необходимы. Без них Сердце Мира не будет гореть вновь.
Меир принял кинжал, понимая, что бессилен что-либо с этим сделать, и до белых костяшек сжав рукоять, и отвёл взгляд, горящий болью отчаяния и яростью бессилия. Кивнув ему, Трис в последний раз обняла его, на миг прильнув к своему любимому шаману. По щеке скатилась одна-единственная слеза. Хотела было попрощаться и с Учителем, с бабой Томой, ещё ничего не знающей, с Самхейном, с Алисой и священником, со своими людьми, ведь так много шансов не суметь вернуться, но поняла, что тогда всё-таки не сможет сделать то, что должна.
Отвернувшись, она с абсолютно безмятежным видом подошла к алтарю. Тихие тяжёлые шаги Меира послышались позади. Он шёл за ней медленно, перебарывая себя. Перед ним на коленях уже стоял Самхейн, положивший руки на серый камень и готовый вливать силу. Зажмуренные глаза, сжатые зубы, едва не срывающийся с губ рык... "Ну надо же," - мелькнула удивительно спокойная, почти что весёлая мысль. - "Кажется, моя смерть им даётся едва ли не тяжелее, чем мне самой.". Наверное, из всех, кого она любила, Самхейну сейчас было проще всех, но не на много. Он знал, что у неё есть шанс вернуться, если всё же хватит силы воли и если ничего не помешает этому вопиющему нарушению любых конов мироздания. И тем не менее боялся, что у неё не выйдет. Она и сама боялась. Разумом. В душе страха не было. Там всё ещё боролись радость, почти счастье, и боль.
На алтарь она легла совершенно спокойно. Их с Меиром взгляды пересеклись.
- Пожалуйста. Ты должен, - прошептала она, увидев в его глазах колебание, и прикрыла глаза.
Миг. Занесённый через великую борьбу с самим собой кинжал. Отчаянный крик, почти рык невыносимой боли, вырвавшийся из груди сильного мужчины. Замершая мёртвой маской на лице безмятежная улыбка.
Несколько мгновений в поле было неестественно-тихо. Не происходило почти ничего. Даже птицы не пели, чтобы не нарушить этого страшного безмолвия. Люди, открывшие глаза и всё осознавшие, скорбели молча. Надин судорожно обняла себя и зажмурилась, сдерживаясь, чтобы не кричать. Священник обнимал уткнувшуюся ему в грудь Алису, Учитель крепко сжимал руку безмолвно плачущей Тамары Степановны, мужчины отводили взгляды, женщины в ужасе прижимали руки ко рту и закрывали глаза детям. По одну сторону от алтаря на коленях стоял Меир, словно в одно мгновение утративший свои неизменные спокойные гордость и достоинство. Ссутулившаяся спина, руки, не отпускающие проклятый кинжал, сотрясающееся от беззвучных рыданий могучее тело. По другую - Самхейн. Слёзы, текущие по лицу, зубы, стиснутые ещё крепче прежнего - лишь бы не зарычать, не сорваться - отчаянно вливаемая в проклятое Сердце Мира сила и отчаянная молитва невесть кому о том, чтобы у его маленькой Птички всё получилось. Кровь, впитывающаяся в серый камень.
Раз... Два... Три... Шумный выдох вырвался из пронзённой в самой груди. Луч солнца, пробившийся сквозь пелены затянувших небо серых туч, чтобы осветить алтарь, на котором золотом начали зажигаться письмена. Серый камень начал превращаться в невиданной красоты фиолетовый аметист. Меир неверяще поднял голову. С надеждой воспрянул Самхейн. Подался вперёд Учитель. Замер неверящий вскрик на губах бабы Томы, Алисы и Надин. В непонимании расширились глаза священника. В напряжённом ожидании замерли все вокруг. Хрупкое девичье тело выгнулось дугой, распахнулись широко чуть раскосые серые глаза, раскрылся в немом болезненном крике рот. Неестественно вывернулись суставы, послышался треск, словно в теле Вождя разом ломались все кости.