- Волчонок, - вздохнул шаман, видимо, решив, что она просто не хочет отвечать. Осторожно коснулся её лица, провёл кончиками пальцев по скуле, вынуждая вновь поднять взгляд на него. Встретиться с добрым сочувствующим взглядом, странным образом уже не заставляющим чувсвовать себя ничтожеством, и мягкой улыбкой, словно убеждающей, что ничего страшного сейчас не происходит. И вот так всегда! Мягкость, забота, доброта и искреннее стремление понять. Ни капли обычной для неё злобы, которую она могла бы для себя объяснить. Наверное, если бы он хоть раз разозлился на неё, если бы хотя бы прикрикнул, ей бы даже стало легче. Потому что появилось бы хоть что-то привычное. Страшное, но привычное и понятное, - я вижу, что ты боишься, и я правда хочу помочь тебе справиться с этими страхами, которые вбили в твою головку. Однако я не смогу этого сделать, если не буду понимать причину, по которой ты напугана в очередной раз. Прости, но я правда не понимаю, ибо ничего о тебе не знаю и уж тем более не был на твоём месте.
Он действительно ничего не знал о ней. Только то, что её, как он называл это, «ломали», причём очень долго, и что на улицу она тогда сбежала явно не от хорошей жизни.
- Я знаю... Просто... Просто думаю, как лучше объяснить... Я боялась, что вы разозлитесь, вот, - наконец подобрала слова Трис.
- Ясно, - кивнул шаман одобрительно. – А сейчас чего боишься, если уже поняла, что я не зол? И в принципе постоянно. Твой страх ведь не проходит, я прекрасно это вижу и чувствую. Стоит нам оказаться в одной квартире, как он становится вечным твоим спутником. Даже если мы находимся в разных комнатах.
Трис снова замялась, но шаман терпеливо ждал, и наконец ей удалось сформировать мысль в понятные нормальному человеку и более-менее краткие слова:
- Вы ведёте себя непонятно для меня. Весь этот месяц.
Шаман опустил голову, чуть нахмурился и, прикрыв глаза, сжал двумя пальцами переносицу, словно пытался решить, что делать – всегда так делал, когда находился в замешательстве или не мог понять, как поступить. Потом наконец произнёс:
- Кажется, нам с тобой пора поговорить.
С этими словами он выпустил её руку, подъехал к небольшому дивану и, выбравшись из кресла, сел на него. Трис знала – он ненавидит своё инвалидное кресло. Равно как и ненавидит сам факт того, что он инвалид. Сама не понимала, откуда знает это, просто… иногда ей удавалось многое понять о людях, просто смотря на них. Не по их поведению, не по их словам… просто знала. Как с будущим. Она ведь его тоже не видит, просто иногда знает.
Вот и о шамане она, надо признать, знала в разы больше, чем он о ней. И за это тоже было стыдно. Нет, не за то, что ничего не рассказывает о себе, а за то, что слишком многое знает о нём. Да и не только о нём, вообще о многих. Потому что она знала и то, что многое из того, что ей известно об окружающих, для них слишком личное. Однако поделать с этим ничего не могла. Шаман уже помог ей освоить контроль над её словами и теперь она сама могла решать, каким из порой брошенных в порыве чувств пожеланий сбываться, а вот контролировать «яснознание», как этот редкий дар назывался у шаманов, ей всё ещё не удавалось.
Но его ненависть к своей инвалидности она понимала. Ноги – его слабость. Он может быть сколько угодно сильнейшим из шаманов, однако заставить работать свои ноги почему-то не может. Это заставляет его из раза в раз чувствовать себя немощным, несмотря на всю его силу. Трис это было знакомо. Она сама всю жизнь живёт с этим чувством. Всегда была слишком тощей и хрупкой, неспособной постоять за себя. И это было, пожалуй, единственной схожестью между ней и шаманом. Единственным, что она в нём понимала. Однако, наверное, это можно было использовать как зацепку для доверия к нему, отталкиваться от этого. Странно, что эта мысль пришла ей в голову только сейчас.
- Сядь сюда, пожалуйста, - шаман указал на место рядом с собой.
Всё ещё не понимая происходящего, Трис неуверенно, несколько настороженно приблизилась и села на указанное место, чувствуя себя натянутой струной. Шаман осторожно приобнял её, словно боясь спугнуть и какое-то время помолчал, глядя куда-то вдаль и, кажется, обдумывая слова. А потом тихо и задумчиво заговорил: