Он видел разоренные поместья. Разграбленные и сожженные дотла.
Видел повешенных мужчин.
Видел женщин, обнаженных, растерзанных, распятых между вбитыми в землю колышками, чтобы не сопротивлялись, чтобы каждый, кто пожелает, мог подойти и взять. Многие из них умирали с открытыми глазами, умирали, пока их терзали, умирали, не вынеся муки. И были среди них совсем девочки, совсем юные, такие нежные и тонкие, что смотреть – стыд и мука… Уж лучше быть повешенным, как их мужчины… Мирон смотрел на них и видел на их месте – Фленушку. Истерзанную, с искусанным почерневшим ртом, с запавшими, полными муки мертвыми глазами.
Он видел повешенных мальчиков, таких маленьких, что ветер качал их тела, подбрасывал, будто игрушки. Он видел младенцев с разбитыми головами, лежавших у стен, об которые их и убили, вырвав из рук матери, – прежде, чем над матерью надругаться. Он смотрел на маленькие их тела – и видел Феденьку…
Мирон всегда приказывал похоронить мертвых. Даже если на это не было времени.
Видел он мужчин, с которых перед смертью содрали кожу пластами.
Видел он женщин, которым отрезали носы, губы и груди.
Он видел больше, чем может вместить человеческий разум и человеческая душа.
И он просто не мог понять…
Почему взбунтовались казаки? Что не понравилось им? Что Россией царица правит? Да будто в первый раз… Екатерина Вторая – уже ведь пятая! Екатерина Первая была, жена Петра Великого. Анна Иоанновна была, племянница Петра. Анна Леопольдовна была… Но та недолго. А Елизавета Петровна, дочь Петра, его искорка, – лучшая правительница в этом немыслимом столетии! Куда как лучше, чем любимый племянник ее, Петр Федорович, Петром Третьим именованный, вывезенный теткой из мелкого немецкого герцогства – и правь великой Россией! А то, что пьяница, дурачок, так то не важно, главное – кровь. Мудрая императрица Елизавета выбрала в жены своему племяннику мудрую и сильную принцессу Ангальт-Цербстскую, окрещенную Екатериной. И не удивительно, что в конце концов Екатерина не стерпела и мужа свергла. Ну, и убила, а что ж делать? Чтобы впредь не было поводов для волнений и переворотов… Умер царь, осталась царица и наследник. Все.
А оказалось – не все.
Умер царь – но в народе ходил слух, будто спасся. Будто русский царь (чего было в нем русского, в этом вздорном немчике?) ушел в народ, а немецкая злая жена за ним охотится. И то, что казак Емельян Пугачев каким-то образом убедил всех, что именно он и есть Петр Третий… И поверили ему казаки. А вслед за казаками – все инородцы, недовольные русским правлением. И крестьяне крепостные побежали от господ – к нему, к царю справедливому. И крестьяне заводские побежали, только эти не с пустыми руками, они несли отлитые на заводах пушки. И собралась армия, которая уже сильнее всего, что может противопоставить государыня Екатерина. И как такое возможно, как может армия всякого сброда побеждать регулярные войска – непонятно.
И как спасти Фленушку и Федю… Если они еще живы.
Нет, нет, они не могут быть мертвы. Он не должен допускать такой мысли.
В Троицкой крепости хороший гарнизон, удачное расположение, запасы воды и еды, они продержатся. А там, может, императрица наконец назначит достойного командующего, составит разумный план, и раздавит Пугачева и всех его вшей, как… как вшей.
Но почему, почему все верят в то, что Пугачев – царь?
Почему так сладко в это верить?
Неужели так трудно принять на троне женщину? Или все дело в том, что Екатерина – чистокровная немка? Анна Иоанновна была русской. Елизавета Петровна – по матери лифляндкой, но воспитана, как русская.
Но понимают ли все эти дикие безграмотные люди тонкую разницу воспитаний русской или иноземной принцессы?
Может, в чем-то другом дело?
Что такого дает им Пугачев?
Мирон спрашивал сам себя, глотая ледяной воздух с холодным снегом, но сам себе же и отвечал: Пугачев дает им вольницу, по которой стосковались на Руси. Пугачев дает крепостным – свободу. Остальным – надежду. За свободу и за надежду они все, что угодно… Да еще полное право лютовать над бывшими господами.