Сначала все было не так уж страшно. Вернее, страшно, но не так уж больно. Сначала Федор ограничивался стулом для порки: странное устройство из тяжелого, хорошо отполированного дерева. Руки и ноги Сандугаш фиксировались ремешками. И она оказывалась плененной в непристойной позе, стоя на коленях, с раздвинутыми ногами, приподнятым и выставленным задом. Федор бил ее ремнем, и от каждого удара ее словно обжигало, и под конец казалось, что зад горит и распух, и она готова была умолять его о том, чтобы он прекратил, но всегда именно в этот момент он отбрасывал ремень, и по его тяжелому дыханию, резкому вжиканию молнии, шуршанию одежды Сандугаш знала, что сейчас он… Но он входил в нее всегда чуть раньше, чем она была готова, и это было больно, и больно было ощущать, как его горячее тело прижимается к ее пылающим ягодицам. Всякий раз ей казалось, что она не сможет испытать наслаждение. И всякий раз она его испытывала, несмотря на боль…
С ремня Федор перешел на жесткую плетеную плеть. Она жалила сильнее и оставляла полосы, и боль была такая, что от каждого удара у Сандугаш брызгали слезы из глаз и она мычала сквозь кляп. А потом он брал ее жадно, жестко. А потом отвязывал и был так нежен! Она и не знала, что Федор может быть таким нежным, пока не согласилась принимать участие в его играх.
Если бы ей кто-то сказал, что она станет это делать, она бы возмутилась и посмеялась.
А теперь регулярные порки стали частью ее жизни. Частью ее интимной жизни. И, лежа потом в объятиях Федора, она думала, что возможно, порка станет частью ее семейной жизни… Вдруг он захочет на ней жениться? Эту мысль Сандугаш тут же прогоняла. Она вспоминала Таню.
Но как же трудно было Сандугаш оторваться от Федора!
Она цепенела от ужаса, когда ей чудился желтый отблеск в его глазах. Когда ей чудился волчий оскал на его лице.
Это случалось все чаще, но, несмотря на ужас, она была заворожена, пленена, она не находила в себе сил разорвать эти невидимые узы.
Она перед самой собой оправдывалась тем, что Федор ей нужен: он уничтожает нелюдей, являющихся ей во сне. И сама понимала, что это – оправдание.
На самом деле ей просто, безо всяких причин, был нужен Федор. Такой, какой есть.
Нет, Сандугаш не полюбила боль. Но привыкла к ней. Боль стала частью ее жизни с Федором. Частью того нового странного мира, где все было – не как в Выдрино, где она жила в особняке, ездила на машине с шофером, где у нее была телохранительница. Где другие девушки и обслуживающий персонал во время подготовки к фотосъемке или дефиле, старались не замечать, как исхлестаны ее ягодицы. Не осмеливались перешептываться и хихикать. Где великолепная Марианна Николаевна, хозяйка модельного агентства, если и замечала, то со вздохом отводила глаза. Сандугаш стала содержанкой богатого, очень богатого человека, у которого имелись специфические пристрастия. Но если раньше Птичкин постоянно искал себе свеженькую девушку, то теперь он хранил верность одной. И вообще – он переменился. Эту перемену заметили все, кто его знал.
Возможно, он даже полюбил Сандугаш.
Возможно.
Так думали многие. Даже телохранительница Лола. Пока не случилось все это…
Накануне Сандугаш видела сон. Один из тех самых снов.
Она видела себя усталой молодой женщиной. Она спешила домой по размокшему снегу, ступала в ледяные лужи, и холод протекал в ее потрепанные ботинки, и лицо горело от холода, и губы застыли, и она почти до слез ненавидела свою жизнь и все, что с ней случилось: москвичка, из семьи университетских преподавателей, поступила с первой попытки на престижный культурологический, а в девятнадцать по большой любви вышла замуж, а через год родила мальчиков-близнецов… Один, Максимка, здоровенький. Второй, Олежка, с тяжелым неврологическим заболеванием.
И все, все были против нее и Олежки. Все. Антошенька, муж любимый. Родители. Младшая сестра, Ксения, которой старшую, Машу – ее звали Машей! – всю жизнь ставили в пример. Ксения поступила на физмат и стала гордостью семьи, а Маша… Кем стала Маша? Живым угрызением совести? Муж ушел. Материально помогал. А она с Олежкой все по больницам и по больницам. Максимка – у родителей. А у них – работа. Была бы бабушка Машина жива, она бы помогла и с Максимкой, и с Олежкой… Но бабушка лежала на Николо-Архангельском вот уже пять лет.
И все, все предлагали отдать Олежку в специальное заведение. Все, начиная с врачей, которые Маше сочувствовали, но говорили, что Олежка безнадежен, он никогда не будет понимать человеческую речь, реагировать, испытывать привязанностей… Заканчивая мамой и Аней. Ладно – муж и отец. Они мужчины. Они понимают. Но мама и Аня… Они ее предали. Они все ее предали.