И в тот самый момент боги забрали ее к себе, а сама Ксюша даже толком не поняла, что случилось. Почувствовала боль, сразу за которой наступила ночь, вечная ночь. И даже не разглядела лица своего убийцы. Вошла в смерть легко и царственно, как, наверное, ей и было положено по статусу.
Говорят, умирая, человек вспоминает все самые яркие прожитые события. Если бы Ксюшу спросили – как ты думаешь, что ты увидишь в свои последние минуты? – она начала бы перечислять какие-то самые яркие вехи своего пути. Первая фотосессия – и как все ее называли будущей звездой. Первый показ – ох, как она волновалась, как шатались под ее неуверенным телом высокие каблуки. Первая поездка в Токио – многие модели сначала проходят через азиатские контракты. Азия закаляет как шаолиньский монастырь – там много работы, бешеный ритм, неплохие деньги, но никакой известности. Первая съемка для обложки журнала. Первое свидание с любовником-миллионером – яхта и салют над Москвой-рекой в ее честь.
А на самом деле ей вспомнился обычный серый вечер. Февраль, однушка, которую для нее снял Даниил, ей четырнадцать. В комнате спит, похрапывая, няня. А они с Даниилом сидят в кухне и болтают шепотом. Снег за окном – медленные плавные снежинки. Как крошечные бумажные самолетики. И Даниил что-то вдохновенно ей рассказывает, а Ксюша любуется его лицом. Каким красивым оно становится, когда он рядом с нею. Как будто бы в ней есть некий свет, который Даниил отражает. Другие люди не могут отразить, а он – да. И вдруг Ксюша вскидывает руку и протягивает к нему, хочет по щеке его погладить. Да, она спокойная, даже немного заторможенная, но все же – четырнадцать лет, гормональный шторм, замкнутая жизнь, смутное желание любить. Она тянет руку, а Даниил отстраняется, да еще так испуганно, словно она не ладонь протянула, а гремучую змею. «Не надо!» – говорит он серьезно, и Ксюша отдергивает руку как от кипятка. «Мне пора домой!» «Ну пора – значит, пора!»
Тот самый момент вдруг ярко, словно наяву, подбросила память. Последняя картинка навсегда засыпающего сознания. И там, в этой воображаемой картинке, Ксюша все-таки успевает сказать то, что не было произнесено в реальности, поскольку и не казалось правдой.
– А ведь я тебя люблю.
Глава 7
1774 год
Поместье Голубкиных – помещичий дом, сад да три деревни – казалось занесенным в эти степи откуда-то из средней России… Будто чудо, будто мираж посреди снежного бурана. Да еще крепостные услужливы и о лошадях позаботились. Да сам помещик, Григорий Григорьевич Голубкин, лет сорока, чуть полноватый, вальяжный, с белоснежными, как у вельможи, руками, в атласном, расшитом серебром халате, казался перенесенным сюда и вовсе из Москвы или даже Петербурга.
Сначала позаботился о том, чтобы всех накормить да разместить поудобнее, чтобы все в тепле, а кто простужен – тем чтобы бабы сварили молока с нутряным салом и медом, да травок целебных, да грудь бы натерли жиром гусиным, лучше леченья нет! А Мирона усадил за стол и приказал своему личному слуге потчевать капитана всем лучшим.
Мирон от голода и усталости даже и не понял, чем потчуется. Главное – тепло да чай горячий. А от меда его и вовсе в сон потянуло, неумолимо. Заснул сначала за столом, потом Голубкин перевел его на диван, укрыл заботливо шубой.
– А пугачевцы… далеко? – прошептал, засыпая, Мирон.
– Не знаю, батюшка. Сюда они не придут. У меня талисман волшебный есть. От бунтовщиков защитит. Они просто мое поместье не увидят. Спите спокойно, отдыхайте.
«Вот дурак. В талисманы волшебные верит», – было последней мыслью Мирона прежде, чем провалился он в глубокий, черный сон до смерти усталого человека.
Как ни странно, спал он не долго. Во всяком случае, проснулся задолго до рассвета. Пурга улеглась. В окно светила желтая и какая-то тревожная луна. И хотя усталое тело требовало еще отдыха, еще сна, Мирон поднялся и натянул сапоги. Что-то его беспокоило. Что – он не мог понять, но что-то… Чуйка солдатская? Голубкин – предатель, и сейчас их всех перережут пугачевцы? Да вряд ли, не вступают пугачевцы с такими холеными барами в союз. Еще офицеров и солдат, если присягнут «царю Петру Третьему», принять к себе могут, потому что нужны им обученные воины. А от Голубкина им пользы никакой. Разве что недолгое удовольствие – кожу с него содрать и послушать, как он визжать будет. И если есть у него жена или дочь-подросток…