– Я стану шаманом. Я буду служить людям. Но что потом? Как, когда я верну его душу?
– Когда тебе удастся снова разбудить меня, – у Мэдэг больше не было волос, они стекли по черной шкуре темной слизью из гнилых водорослей, и золотые украшения рассыпались по камням, поросшим мхом, и ног у нее не было, она стала тюленем, а потом расплылась лужей воды, и в эту воду нырнуло все ее золото, и с водой ушло в щели между камнями.
И на Сандугаш обрушился всеми звуками лес. Уже вечерний. Она зажала уши… Но ей это не помогло.
Отныне она слышала иначе.
Она стала шаманом.
Глава 9
Сандугаш думала, они с отцом сразу вернутся в Выдрино, а оттуда – в Москву, искать способы освободить Белоглазого, что-то делать, просто – что-то делать… А оказалось – им придется прожить в лесу, пока отец не сочтет, что она готова.
– Ты обрела эфирный слух. Как только ты выйдешь к людям, на тебя обрушится такой шум, что он тебя просто раздавит, Сандугаш. Да и обучение твое шло от обратного. Сначала – сила пришла, а теперь нужны навыки, теперь надо обучить тебя чувствовать природу, землю, воду, деревья, без этого – никак. Ты должна научиться чувствовать окружающий мир. Живой и мертвый. Ты должна научиться слышать не все в целом, а – отдельно, каждую травинку, память каждого камня, и главное – каждое живое существо, каждую неупокоенную душу. Если ты выйдешь из леса сейчас – ты сойдешь с ума. Но даже если ты выстоишь – ты ничего не умеешь. Ты поешь соловьем, но так, как тебе подсказывает твоя природа. Надо уметь управлять песней. Надо уметь говорить с бубном. Надо уметь заговаривать землю и воду, камни и травы. Надо из трав уметь извлекать соки жизни и соки смерти. Шаманов учат этому много лет. Если беда, если шамана нет, а надо обучить молодого, – учат год. Я же должен дать тебе хотя бы основы… Я не могу провести с тобой в этом лесу год. Но, пока я не увижу, что ты знаешь хотя бы самый необходимый минимум, – ты к людям не уйдешь.
Ах, как когда-то мечтала Сандугаш учиться! А теперь – ей хотелось выпить нужные знания одним глотком и мчаться из этого леса прочь, лететь в Москву, и там наконец положить конец многовековой драме… Сколько лет прошло с восстания Пугачева? Она не помнила дат, но уж точно – больше двух столетий. Больше двух столетий она возрождается, не помня себя, и видит во сне Белоглазого, а Белоглазый ходит по земле и несет кару за то, что когда-то хотел спасти любимую женщину, за то, что юная бурятка ненавидела белых людей и отдала ему свою ненависть…
Почему же Мэдэг так ненавидела русских? Сандугаш не спросила, а теперь ее из Байгала не выманишь… Нет, конечно, у юной и красивой девушки всегда может быть причина: надругались, лишили счастья, лишили будущего… Русские в те времена к народам, населявшим Сибирь и Дальний Восток, относились как к дикарям. Как белые американцы – к индейцам. Пришли, взяли их землю, их пушнину и рыбу… Разве что здесь земли было больше, и потому делить было меньше, и легче было не сталкиваться, не воевать кровно.
Но как Мэдэг встретилась с тем, кто шел спасать свою любимую от пугачевцев? Разве до Байгала докатился тот бунт?
Нужно было лучше в школе слушать учительницу истории…
А впрочем – не важно.
Нужно лучше слушать сейчас отца. Изучать свой дар. Все свои дары. Научиться ими пользоваться. Научиться говорить с природой так, как умеют говорить шаманы. Про Пугачева она потом в книжке прочтет. Если понадобится. А то, что дают ей здесь, ни в какой книжке не прочтешь. Нет таких книжек и не может быть, потому что у каждого шамана дар индивидуальный и неповторимый, и учить каждого надо особо, не как других.
Шли недели. Природа менялась. Они пришли сюда в начале апреля. Было холодно, но как великолепен был расцвет леса, какие сильные, прежде неведомые эмоции получала Сандугаш, наблюдая расцвет леса вблизи!
Купались Сандугаш и отец в ледяном Байгале, а после растирались смесью свиного и гусиного сала. И пили горячий травяной настой на меду, а после еще по глотку спиртовой настойки, только не горькой, а ягодной, сладкой. Отец ее даже волосы мыть научил. Сначала это была какая-то его смесь из отвара корня мыльнянки, гороховой муки и опять-таки жира, только более ценного, барсучьего. После волосы трудно расчесывались, зато лежали плотным блестящим потоком. Когда появились первые кладки, отец брал по одному яйцу из каждого попавшегося гнезда и из яиц делал для Сандугаш и себя маску для волос, которая, смываясь, оставляла волосы чистыми. Только после приходилось расчесывать опять же с добавлением барсучьего жира, а то не распутаешь. Но Сандугаш привыкла к жиру на волосах и жиру на коже. Так жили их предки. Заодно и от мошек кусачих жир защищал.