– А почему ты не учишь меня, как бубен делать?
– Ты слишком молода. Исполнится тебе тридцать три – приходи. Научу.
…Истинное потрясение Сандугаш испытала, когда отец достал из принесенного из дома рюкзака набор перманентных фломастеров!
– Рисунок будешь наносить сама. Важны не аккуратность и красота, важно прислушаться к еще не звучавшему голосу бубна и нарисовать то, что является его душой. И то, чем ты хочешь сделать свой бубен. Конем, на котором поедешь в иные миры? Лодкой, на которой поплывешь в прошлое и будущее? Щитом, защищающим от злых духов? Или оружием, злых духов изгоняющим?
– Оружием.
– Хорошо. Рисуй. Долго рисуй, пока не нарисуешь все, что хочешь.
И она рисовала… Никто не угадал бы в сложном многоцветном узоре изображение колчана со стрелами и натянутого лука, в который уже вложено сразу две стрелы. Не потому, что плохо рисовала Сандугаш, а потому, что показывала она и стрелы, и лук, и колчан такими, какими видятся они через внутреннее зрение.
Когда Сандугаш завершила рисунок, вышла она на рассвете на берег Байгала, и впервые танцевала и пела под свой бубен, и звенел он, и гремел, и грохотал…
И когда из прозрачной, как темное стекло, воды Байгала вынырнула Мэдэг, Сандугаш ничуть не удивилась.
– Знала я, что ты силу свою обуздаешь и подчинишь, и что мне покоя не дашь. Но я знала это с того самого мига, когда ты пришла в мир как Алтан-шаманка.
– Отдай мне душу моего любимого.
– Семьдесят восемь.
– Что?
– Семьдесят восемь убийств совершил Белоглазый. Я про невинных говорю. Убийства, совершенные в бою, не считаю. Они по другому счету везде и всегда идут. Ты должна семьдесят восемь раз людям помочь, зло отогнать, спасти. Тогда приходи. Отдам. Принесешь сосуд из толстого темного стекла, плотно закрывающийся. В него воду из Байгал-моря наберем. Она – как околоплодные воды, и душа его в ней плавает… Я отдам ее тебе. Но как ты сможешь изгнать из него мою ненависть и взамен душу вернуть – я не знаю. Ведь у него же и плоти-то нет уже.
Сандугаш улыбнулась.
Она знала, как.
Теперь важно было семьдесят восемь добрых дел сделать. Чтобы душу любимого у Мэдэг выкупить.
Отец договорился с Жугдером Лодоевичем Рабсаловым о том, что тот пример его дочь-шаманку и поможет ей в Москве обустроиться. Все шаманы друг друга если не знали, то друг о друге слышали и в помощи старались не отказывать. Все шаманы были готовы к тому, что именно при их жизни наступит последний день земли, и им придется встать плечом к плечу, и сразиться за людей и зверей, и за весь живой мир, им доверенный…
Отец заказал билеты до Улан-Удэ и гостиницу на четыре дня. Сандугаш должна была посетить Институт красоты, где работал Ошон Оюнович Хурхэнов, хирург, прославившийся тем, что он гениально восстанавливает лица после травм.
Отец заказал билеты из Улан-Удэ до Москвы. Он снял для Сандугаш однокомнатную квартиру неподалеку от медицинского центра, в котором работал Рабсалов. Отец даже позвонил Лоле и договорился, что она лично будет встречать Сандугаш в Москве.
– Она – как верная охотничья собака. Пусть будет рядом.
Отец открыл для Сандугаш счет в банке, который держал один из «своих».
– У тебя должны быть деньги. В большом городе они защищают иной раз лучше магии.
– Спасибо, папа. Когда я заработаю, я…
– Даже не смей!!! – взревел отец.
– Что – не смей?..
– Не смей говорить: «заработаю – отдам». Это оскорбление. Я – твой отец. Я буду кормить тебя. Ты дочь моя. Замуж выйдешь – тогда другой будет кормить тебя. Ремесло освоишь – ремесло будет кормить тебя. Но ту пищу, которую я вкладываю в твой рот, ты возвращать мне не будешь. Я – мужчина, и я могу прокормить мою дочь!
– Прости, папочка, – прошептала Сандугаш.
Отец обнял ее.
И окутал своей любовью, словно теплой, жесткой кабаньей шкурой, такой прочной, что не всякая стрела ее возьмет…
Перед самым отъездом Сандугаш покопалась в тех чемоданах, которые так и не разобрала с возвращения из Москвы. С отвращением узнавала она вещи, которые покупал ей Птичкин. Шубы, которые они выбирали вместе: короткая из шиншиллы и длинная из кремовой норки. Белье, которое он так любил снимать с ее тела. Платья, каждое из которых было чем-либо памятно. Туфли. Косметичку с украшениями. И два флакона духов, которые она купила, когда только переехала к Птичкину и еще не узнала, что он не выносил запах духов. А жаль, эти духи она обожала, она мечтала о них в свои голодные времена: «En Passant» Frederic Malle с нежным запахом сирени после дождя и «La Vierge De Fer» Serge Lutens, пахнущий лилиями и снегом. Сандугаш открыла флакон-колькольчик с «La Vierge De Fer», вдохнула и содрогнулась. Это был запах ее московской роскоши. Это был запах ее мечты о лучшей жизни… О неправильно понятном смысле выражения «лучшая жизнь». Этот запах ей больше не подходил. Ровно как и тот, другой, который благоухал сиренью.