– Я рада, что ты нашла себя в новом деле…
– Я тоже. Не переживайте, пожалуйста. Вы не виноваты в том, что он со мной сделал. Я сама поселилась с ним. Я знала, что он опасен, но все же решила с ним жить. И теперь у меня тоже все в порядке.
– Спасибо, Сандугаш. Может быть, как-нибудь встретимся?
– Может быть…
В последней фразе Марианны была фальшь. Впервые за весь разговор. В ответе Сандугаш – тоже.
Она заказала большой и роскошный венок, он смотрелся настоящим произведением искусства: белые лилии и белые розы, натуральные и искусственные, так он одновременно выглядел живым – и вместе с тем не утратил бы красоту так быстро, как если бы искусственных цветов в нем не было. Белый цвет – символ прощения. Черная лента со словами книги пророка Исайи: «Я, Я Сам изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну». Вряд ли кто-то будет вчитываться, но Сандугаш считала, что необходимо – именно так. Оформив и оплатив заказ и доставку, она достала карточку Птичкина и позвонила.
– Я получила оплату, – сказала Сандугаш вместо приветствия, и на другом конце повисло молчание. – Завтра ты готов пойти со мной в музей?
– Да. Хотя не понимаю, зачем это нужно…
– Есть какая-то причина в том, что именно там ты потерял память. И плакал. Часто ли ты плачешь, Федор?
– Только когда теряю память, Сандугаш. Такое уже было. Не часто. Но в музее – это был последний случай… И знаешь, что самое жуткое?
– Знаю. То, что ты сам не знаешь, зачем ты пошел в этот музей на выставку каких-то там пыльных портретов. Тебя туда понесло неизвестно что, неизвестно как, и ты не помнишь ничего… Только как очнулся помнишь.
– Круто как. А знаешь, я мог бы тебя нанять. И платить куда больше, чем ты получаешь. Ты просто будешь ходить со мной, как будто ты моя девушка, сидеть с глупым личиком, а сама будешь… Чего ты смеешься? Ну да, предсказуемо, что я захотел этого. Я должен был хотя бы попробовать. И могло получиться. Только сделать пластическую операцию, исправить все это… Не смотри на меня так. Знаешь, я бы мог просто заставить тебя.
– Как? Как бы ты меня заставил? – захлебываясь от смеха, спросила Сандугаш.
Федор вдруг мягко улыбнулся в ответ.
– Ты права. Занесло меня. Никак. Ты шаманка. И доказательство этого я имею. Раз иду с тобой в музей, а ты читаешь мои мысли. Раз вообще пришел к тебе, потому что столько слышал о твоих способностях по своим каналам… И на твоих близких не надавить. Я знаю, что твой отец – шаман. И говорят, не слабей, чем ты.
– Сильней, – спокойно соврала Сандугаш.
Федор-то не мог читать ее мысли и чувства, и не мог знать, что она врет.
К счастью, кроме выставки портретов из коллекций провинциальных музеев, других выставок не было, а на эту толпа жаждущих прекрасного не рвалась. Сандугаш и Федор спокойно купили билеты.
– В каком зале портреты конца восемнадцатого века? – спросила Сандугаш у старушки-смотрительницы.
Федор удивленно на нее воззрился. А она… Нет, она не знала, потому что эта часть его воспоминаний была тайной даже для него самого. Просто она надеялась.
– Первый зал весь посвящен восемнадцатому веку, от начала и до конца, портретов того периода не очень много, зато девятнадцатый, – начала было старушка, но Сандугаш перебила ее:
– Спасибо.
Она просто не могла ждать. Она так надеялась, так надеялась, что увидит сейчас лицо Мирона и сразу его узнает, и сразу вспомнит все то драгоценное, забытое, что чудилось ей – не то как мечта, не то как истинное воспоминание… Что сразу кончится эта мука непонятности – и наступит ясность.
Она всматривалась в каждый, каждый мужской портрет, пока вдруг в мысли ее не ворвался мужской стон: «Фленушка!»
– Мирон! – всхлипнула Сандугаш и обернулась…
Федор Птичкин стоял на противоположном конце зала. В углу. И смотрел на какой-то потемневший, потускневший от времени портрет…
Женский.
Сандугаш подошла, чувствуя, как трясутся у нее ноги, как сухо стало в горле.
Женщина на портрете была одета по моде конца XVIII века: очень открытое платье из бледно-розового атласа, пышно взбитые, но не припудренные, свои, русые волосы, увенчанные маленьким кружевным чепчиком с розовой лентой. А между платьем и чепчиком – Сандугаш сначала никак не могла рассмотреть, никак не могла сконцентрироваться…
Отдельные детали фиксировало сознание. Вот кожа, гладкостью подобная жемчугу, очень белая, с розовым отливом. Вот округлое плечо и мягко круглящийся овал лица. Вот ямочка на нарумяненной щеке, и губы, похожие на лук Амура, чуть вздернутый носик и большие, очень большие, ясные серые глаза, распахнутые изумленно и радостно, словно не на художника смотрела эта женщина, а на любимого, которого не ждала, а он пришел…