Он откашлялся, долго, надрывно. Кесслер поднёс к его губам флягу с водой. Грамм отпил, облив подбородок.
— Мы пошли. Куда идти, никто не знал. Просто вперёд. Поверхность под ногами была ровная, бескрайняя, как пустыня, но не песок и не камень, а что-то другое. И вдалеке, на горизонте, стояли сооружения. Не здания. Не храмы. Я не знаю, как их назвать. Высокие конструкции, тонкие, изогнутые, похожие на рёбра огромного скелета, торчащие из земли. Они были тёмные на фоне этого лилового неба, и от них шёл тихий гул, как от проводов высокого напряжения, только ниже, глубже.
Грамм надолго замолчал. Ренке ждал. Дыхание стены за их спинами продолжалось, частое, нервное.
— Время, — заговорил Грамм снова. — Время там течёт иначе. Я понял это не сразу. Сначала казалось, что мы идём час, два, три. Я смотрел на часы. Часы остановились. Стрелки встали, как только мы прошли через мембрану. Но я чувствовал время телом. Голод приходил, и я ел из рюкзака. Усталость приходила, и я ложился спать. Я спал и просыпался, и снова шёл, и снова спал. И каждый раз, просыпаясь, я замечал, что руки мои стали чуть суше, колени болят чуть сильнее, и борода, которую я перестал брить, стала длиннее. Не на день. На неделю. На месяц. Каждый сон старил меня на месяц. Может, больше. Тело изнашивалось, как башмак в горах, только не за сезон, а за ночь.
— А Брандт и Фосс? — спросил Ренке.
Грамм облизал потрескавшиеся губы.
— С ними случилось другое. Не старость. Хуже. Или не хуже. По-другому.
Он поднял руку и показал на своё лицо.
— Вы видите, что стало со мной. Мне не повезло постареть. Постареть и остаться при этом самим собой. Узнаваемым. Человеком. Им…
Он запнулся, подбирая слова.
— им не повезло иначе. Тот мир не предназначен для людей. Человеческое тело в нём не должно находиться. И оно начинает меняться. Приспосабливаться. Или ломаться. Или и то и другое одновременно.
Кесслер сел рядом на корточки, забыв про свою тетрадь.
— Что именно с ними произошло?
— Фосс. У Фосса сначала изменились руки. Пальцы стали длиннее. Не чуть-чуть. Вдвое. Втрое. Суставы вывернулись, появились новые сочленения, которых у человека быть не должно. Он шевелил ими, и они двигались не так, как человеческие пальцы. Изгибались в другую сторону. Он кричал, когда это началось, потом перестал. Сказал, что боли нет. Сказал, что даже удобнее. Он улыбался, когда это говорил, и зубы у него тоже изменились, став мелкими, острыми, и их стало больше. Потом у него начала вытягиваться шея. Позвонок за позвонком, медленно, как у черепахи, высовывающей голову из панциря. Но не останавливаясь.
Грамм говорил ровно, монотонно, как человек, который пересказывал это себе столько раз, что слова потеряли остроту. Но руки его тряслись.
— Брандт менялся тоже. У него начали расти дополнительные суставы на ногах. Колено стало двойным, потом тройным. Он ходил странно, как насекомое, и когда садился, ноги его складывались в конфигурацию, которую я не хочу вспоминать. И рёбра. Рёбра выступили из-под кожи с левой стороны, удлинились, загнулись, как щупальца, и начали двигаться самостоятельно, ощупывая воздух.
— Они были живы? — прервал его Кесслер.
— Живы. В сознании. Разговаривали. Фосс продолжал верить, что это благо, что это трансформация, перерождение, часть ритуала. Он цитировал Розенберга своими новыми зубами и перебирал воздух своими новыми пальцами, и от этого хотелось выть. Брандт молчал. Смотрел на свои изменённые ноги и молчал. Потом однажды сказал мне, что чувствует себя правильнее. Что раньше его тело было неправильным, а теперь оно становится таким, каким должно быть. И улыбнулся. И от этой улыбки я побежал.
Грамм закрыл глаза.
— Я бросил их. Я бросил их обоих и побежал обратно, к мембране. Я бежал долго. Не помню сколько. Время не имело значения. Мембрана была далеко, гораздо дальше, чем когда мы вошли. Расстояния растягивались, как резина. Я шёл, спал, просыпался, старел и шёл снова. Питался тем, что нашёл в рюкзаке, а когда еда кончилась, ел что-то, что росло прямо из пола, мягкое, безвкусное, похожее на грибы. Оно не убивало, но от него во рту стоял железистый привкус целыми днями.