— Вы нашли мембрану, — констатировал Ренке.
— Нашёл. Через дни, а на самом деле через годы. Она светилась в темноте, еле-еле, и я шёл на этот свет, как моряк на маяк. Подошёл. Положил ладонь. Она пропустила меня обратно. И я полз. Дальше вы знаете остальное.
Тишина. Только дыхание стены, частое, нервное, живое.
Ренке встал. Посмотрел на Кесслера. Геолог сидел неподвижно, и лицо его было серым, землистым, как у человека, которого вот-вот стошнит.
— Дорше, — позвал Ренке.
Тибетец стоял у лестницы, прижавшись спиной к стене, и его губы двигались в беззвучной молитве.
— Дорше. Мы уходим. Прямо сейчас.
— Да, — выдохнул тибетец. — Да. Скорее.
Ренке нагнулся к Грамму, чтобы помочь, поднять его. И в этот момент мембрана содрогнулась. Не лопнула, не разорвалась. Содрогнулась вся, по всей поверхности овала, как шкура барабана, по которой ударили изнутри. Звук был такой, какой бывает, когда тяжёлый снаряд ложится близко. Глухой, прокатывающийся по рёбрам.
Карл обернулся. Мембрана пульсировала. Её поверхность ходила волнами. И сквозь неё проступали контуры. Не человеческие.
Первое существо не вышло. Оно прорвало мембрану. Та лопнула в нижней части, и в разрыв хлынула жидкость, горячая, чёрная, пахнущая медью и гниющим мясом. Вслед за жидкостью в пещеру вывалилось тело.
Ренке сначала принял его за человека. Ошибся. Оно было ростом с крупного мужчину, но сложено неправильно, как если бы человеческий скелет разобрали и собрали заново, перепутав местами рёбра и тазовые кости. Кожа его, серая, глянцевая, туго обтягивала выступающие под ней органы, которые пульсировали и двигались независимо от дыхания. Головы не было. На её месте, в вороте из складчатой плоти, сияло кольцо из восьми тёмных точек, которые Ренке принял за глаза, пока одна из них не раскрылась вертикально, обнажив влажную, дёсенную поверхность без зубов, но с чем-то, похожим на язык, только расщеплённый натрое.
Существо встало. Движение его было текучим, лишённым суставных ограничений. Оно повело кольцом «глаз» по сторонам и остановилось на Грамме.
Грамм закричал. Из горла вырвался животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого, кроме самого голоса. Он вскочил на ноги с силой, которой не должно было быть в его состарившемся теле, и бросился бежать. Прочь от существа, к лестнице, вверх, и его белые волосы мелькнули в луче упавшего фонаря.
Существо повернулось вслед беглецу. Одна из его конечностей, оканчивающаяся не кистью, а пучком костяных игл, дёрнулась. Раздался звук, похожий на удар хлыста. Грамм, уже достигший третьей ступени, замер.
Из его спины, чуть левее позвоночника, торчали три костяные иглы, пробившие шинель, кожу, мышцы и лёгкое. Грамм открыл рот, но вместо крика из горла выплеснулась кровь, густая, тёмная, почти чёрная в свете фонаря. Он упал на колени, потом завалился на бок, и тело его, состарившееся на тридцать лет за несколько часов, несколько раз конвульсивно дёрнулось и затихло.
Дорше побежал. Тибетец ловко метнулся к лестнице, перепрыгнув через тело Грамма, и исчез в чёрном зеве коридора.
Кесслер выхватил пистолет. Маленький «Маузер» 1914 года, карманный, почти игрушечный, калибра 7,65. Геолог, двадцать лет изучавший камни, не веривший ни в Шамбалу, ни в богов, нажал на спуск. Три выстрела в замкнутом пространстве пещеры ударили по ушам, как три удара молотом. Вспышки выхватили из темноты столбы, стену, мембрану, фигуру существа.
Пули вошли в серую плоть. Ренке видел, как они пробили глянцевую кожу и исчезли внутри, не вызвав ни капли крови, ни судороги. Существо даже не покачнулось.
Оно повернулось к Кесслеру. Костяные иглы на его конечности сложились веером и снова развернулись. Кесслер выстрелил вновь.
И тогда из мембраны вышли остальные. Их было трое. Один — высокий, сегментированный, с вертикальной головой без лица, покрытой медленно перетекающими узорами. Второй — приземистый, широкий, похожий на оживший камень, с десятками коротких конечностей, которыми он перебирал воздух, как многоножка. Третий — того же типа, что и первое существо, с кольцом тёмных точек вокруг центрального отверстия.
Высокий, тот, что с узорами, издал звук. Не голос. Воздух вокруг Ренке сгустился, завибрировал, и вибрация эта сложилась в нечто, что его мозг интерпретировал как слова.
«БРОСЬ. ОРУЖИЕ».