— Понял.
— Ни пуха.
— К чёрту, — ответил Ренке.
Долгов надел панаму, взял портфель и вышел, не оглядываясь. Колокольчик над дверью звякнул. Мелкий дождь снаружи впустил в чайную волну влажного воздуха, пахнущего жасмином.
Ренке остался сидеть. Допил свой слишком сладкий чай. Посмотрел в окно, за которым по Парк-стрит катились рикши, блестели мокрые зонты и брёл продавец арахиса с жестяным лотком на голове. Обычный день обычного города, в котором никто не подозревал, что за угловым столиком чайной только что обсуждались арийские прародины, подземные храмы и тайны Тибета.
***
Тропа кончилась на рассвете. Не оборвалась, не сузилась до непроходимой щели между камнями, а именно кончилась, ровно и определённо, как будто кто-то провёл по горе невидимую черту и сказал: дальше дороги нет. Последний участок, где ещё можно было различить утоптанный грунт и следы копыт, упирался в россыпь крупных, покрытых лишайником валунов. За ними поднималась стена серо-коричневого камня, уходящая вертикально вверх, в мутное предрассветное небо.
Обершарфюрер Грамм, шедший впереди колонны, остановился, упёр приклад карабина в землю и повернулся к остальным. Лицо у него было тёмным от высотного загара, с обветренными до трещин губами и красными, воспалёнными глазами. На бровях и ресницах осел иней.
— Дорше говорит, нам сюда, — махнул он рукой влево, где между двумя валунами чернела узкая расщелина, похожая на разрез ножом, но только в каменной плоти.
Карл Ренке стоял четвёртым. Он поправил лямку рюкзака, врезавшуюся в плечо через шинель, и посмотрел на расщелину. Ветер на этой высоте был злым и постоянным. Он забирался под одежду, выдувал тепло из-под воротника, из рукавов, из каждой щели. Ренке чувствовал, как немеют кончики пальцев в перчатках, хотя перчатки были двойные, шерстяные с кожаными верхними вставками.
Он подумал о Калькутте, о мелком дожде, о чайной на Парк-стрит, и воспоминание о тёплом влажном воздухе показалось ему сейчас чем-то из другой жизни, из чужого сна.
Ему было двадцать восемь. Оберштурмфюрер СС, прикомандированный к экспедиции «Аненербе» в качестве офицера безопасности и представителя научного отдела. Документы, которые он вёз в непромокаемом портфеле, были подписаны рейхсфюрером лично. На бланке «Наследия предков», с двойным руническим символом, значилось, что оберштурмфюреру Ренке надлежит обеспечить сохранность и секретность всех материалов, обнаруженных экспедицией, а также составить подробный отчёт для Берлина. Формулировки были обтекаемыми и допускали широкое толкование. Как и всё, что исходило из того ведомства.
— Дорше! — крикнул руководитель экспедиции, штурмбаннфюрер доктор Виктор Брандт. — Подойди.
Тибетец появился из-за валуна, где прятался от ветра. Невысокий, жилистый мужчина лет сорока с обветренным тёмно-коричневым лицом и глубоко посаженными чёрными глазами. На нём был потёртый овчинный тулуп, подпоясанный верёвкой, и войлочные сапоги. На шее болтались деревянные чётки. Дорше служил переводчиком и проводником. Его нашли в деревне Ядун, где экспедиция простояла три дня, дожидаясь погоды. Он знал немецкий, ломаный, изуродованный, но понятный, выучив его у миссионеров в Лхасе.
— Расщелина, — заговорил Дорше, показывая рукой. — Дальше идёт пещера. Потом длинный коридор. Потом храм. Но это не тот храм, который надо. Тот храм ниже. Под горой. Далеко вниз.
— Сколько до него?
— Полдня пешком. Может, больше. Я там не был. Я знаю от стариков. Они рассказывали.
Брандт повернулся к остальным. Он был высок, костляв, с длинным породистым лицом и аккуратно подстриженными усами. Ему было сорок три, и до Тибета он руководил раскопками в Каринтии и Вестфалии, откуда привёз три ящика рунических камней и уверенность в том, что арийская прародина находится где-то в Центральной Азии. «Аненербе» финансировало его уже четвёртый год.
— Господа, — обвёл взглядом группу Брандт. — Мы у цели. Или, по крайней мере, у порога. Дальше идём налегке. Палатки и основной груз оставляем здесь, под присмотром носильщиков. С собой берём фонари, верёвки, фотоаппаратуру и оружие.
— Еду, — подал голос доктор Франц Кесслер, геолог.
Кесслер был единственным в экспедиции, кто не носил формы. Штатский, приглашённый специалист, он ходил в альпийской куртке, горных ботинках и вязаной шапке, из-под которой торчали рыжие бакенбарды. Невозмутимый, флегматичный баварец, он относился к поискам Шамбалы примерно так же, как часовщик относится к астрологии, но исправно описывал горные породы и вёл геологический журнал.