— Подземный храм, — уверенно заявил Фосс. — Дорше говорил, что он под горой. Мы приближаемся.
Дорше шёл последним. Ренке обернулся и посмотрел на него. Тибетец двигался медленно, с явной неохотой. Пальцы его правой руки перебирали чётки, и губы шевелились, беззвучно, быстро. Он молился.
Коридор вывел их к лестнице. Или к тому, что когда-то было лестницей. Широкие, неровные ступени, вырубленные в камне, уходили вниз, теряясь в темноте. Каждая ступень была высотой сантиметров в сорок, и спускаться по ним приходилось как по великаньей лестнице, спрыгивая с одной на другую. Ренке машинально считал ступени. Десять, двадцать, тридцать. На сорок пятой потолок ушёл вверх и пропал из зоны видимости фонарей. Звук шагов изменился, стал гулким, с долгим эхом, которое уходило куда-то далеко и возвращалось странным, искажённым.
На последней ступени Грамм остановился и поднял руку.
— Тихо.
Все замерли. Ренке выключил фонарь. Брандт, после секундной заминки, сделал то же. Кесслер. Фосс. Темнота обрушилась на них, абсолютная, физически осязаемая. Ренке не видел собственной руки, поднесённой к лицу.
И тогда он услышал.
Звук шёл снизу, из глубины. Не эхо, не шорох осыпающегося гравия, не капель воды, а нечто иное. Ритмичное, мерное, похожее на дыхание, но слишком медленное для любого живого существа, которое мог представить Ренке. Один вдох длился секунд пятнадцать. Выдох столько же. И между вдохом и выдохом, в паузе, звучала тишина, но не пустая, а наполненная, как тишина между двумя ударами сердца, когда кровь уже вытолкнута в аорту, но ещё не вернулась обратно.
— Что это? — прошептал Фосс.
— Вентиляция, — ответил Кесслер. — Тяга в карстовых полостях. Разница температур создаёт движение воздуха. Ничего необычного.
Ренке включил фонарь. Луч ушёл вниз по лестнице и через три ступени упёрся в стену. Сама лестница заканчивалась, а за ней начиналось что-то другое.
Они спустились. Последняя ступень вывела их на ровную площадку, и Ренке повёл фонарём из стороны в сторону, пытаясь оценить размеры пространства, в котором оказались.
Луч не достал до противоположной стены. Он уходил в темноту и гас, растворяясь, как брошенный в ночное море камень. Ренке посветил вверх. Потолок тоже не обнаружился. Луч фонаря бил на тридцать метров. Ни стен, ни потолка в пределах тридцати метров не существовало.
— Значительный объём, — протянул Кесслер, и в его обычно невозмутимом голосе послышалось нечто, напоминающее растерянность. — Весьма значительный.
Брандт включил все четыре запасных фонаря, которые несла группа. Четыре луча разошлись веером, ощупывая пространство. Справа обнаружилась стена, далёкая, метрах в пятидесяти, покрытая теми же знаками, только крупнее, каждый высотой в человеческий рост. Слева стены не было. Впереди, метрах в двадцати от площадки, из гладкого каменного пола поднимались колонны.
Не такие, как в европейских храмах. Не круглые, не каннелированные, не украшенные капителями. Это были столбы из цельного камня, грубо обтёсанные, с неровной поверхностью, покрытой теми же спиралями и углами, что и стены наверху. Каждый столб толщиной с обхват двух рук и высотой, которую фонарь не мог определить. Они уходили вверх, в черноту, и расстояние между ними было одинаковым, метров пять или шесть. Ренке насчитал двенадцать в первом ряду, прежде чем луч потерял их. За первым рядом угадывался второй. За вторым третий. Лес из каменных столбов.
Брандт стоял неподвижно, и лицо его, освещённое снизу отражённым от пола светом, казалось маской. Глаза блестели.
— Вот оно, — произнёс он.
Голос его дрогнул. Не от страха. От того возбуждения, которое приходит, когда вера оказывается правдой.
— Герр штурмбаннфюрер, — негромко сказал Ренке. — Предлагаю сначала осмотреть периметр и определить размеры полости, прежде чем углубляться.
— Да, — кивнул Брандт, не оборачиваясь. — Да, разумеется. Грамм, вы идёте вправо, вдоль стены, сто метров и обратно. Кесслер, с ним. Ренке, Фосс, со мной. Дорше.
Тибетец стоял у последней ступени лестницы и не двигался. Он смотрел на столбы, и его чётки замерли в пальцах.
— Дорше, — позвал Брандт. — Идём.
— Плохое место, — произнёс тибетец. — Мёртвое место. Старики говорили, сюда нельзя.
— Старики много чего говорят, — бросил Фосс. — Пошли.