Дорше не двинулся. Ренке подошёл к нему.
— Дорше, — заговорил он негромко, глядя тибетцу в глаза. — Мы идём внутрь. Ты можешь подождать здесь, на лестнице. Никто тебя не заставляет.
Проводник посмотрел на него, и в его тёмных глазах Ренке прочёл не трусость, а нечто другое. Знание. Тот тихий, уверенный ужас, какой бывает у человека, который не угадывает опасность, а помнит её.
— Я подожду, — кивнул Дорше. — Вы ведь вернётесь скоро. Пожалуйста.
— Вернёмся, — пообещал Ренке.
Они разделились. Грамм с Кесслером ушли вправо, и их фонари быстро превратились в маленькие жёлтые точки на фоне далёкой стены. Брандт, Ренке и Фосс двинулись вперёд, в лес столбов.
Идти между ними было странно. Не страшно, не пока, а именно странно, как во сне, где знакомый город вдруг оказывается чуть другим, улицы ведут не туда, и ты не можешь понять, что изменилось, но чувствуешь, что изменилось всё. Столбы стояли ровными рядами, но расстояние между ними, казалось, менялось по мере продвижения. То шире, то уже. Или это менялось восприятие. Ренке списал это на темноту и усталость.
Пол под ногами был гладким, как полированный мрамор, и шаги отдавались в нём утробным гулом. Иногда гул возвращался эхом не оттуда, откуда должен был. Ренке слышал эхо своих шагов слева, хотя ближайшая стена была справа. Потом эхо пришло сверху, как будто кто-то шёл по потолку, повторяя каждое его движение.
Фосс шагал рядом с Брандтом, и его фонарь метался от столба к столбу, выхватывая фрагменты знаков. Молодой человек тяжело дышал, не от нагрузки, а от волнения. Глаза его блестели.
— Герр штурмбаннфюрер, — заговорил он, показывая на один из столбов. — Посмотрите. Вот этот знак, он похож на руну «Совило». А этот, рядом, это же «Одал». Я уверен. Это протогерманская письменность. Мы нашли доказательство.
— Это не руны, Фосс, — возразил Брандт, но голос его звучал неуверенно. — Сходство поверхностное. Хотя общий архетипический корень исключать нельзя. Если арийская прародина действительно располагалась в Центральной Азии, то миграция символов на запад, в Скандинавию и Германию…
Он не закончил. Впереди, метрах в десяти, столбы расступились. Лес колонн обрывался, и за ним открывалось новое пространство.
Ренке вышел из-за последнего столба и остановился.
Перед ними была стена. Не каменная, не бетонная, не сложенная из блоков. Стена, которая не должна была существовать, потому что ни один материал, известный Ренке, не выглядел так. Она шла слева направо, насколько хватало фонаря, ровная, гладкая, без стыков и швов. Поверхность её была тёмной, почти чёрной, но не матовой и не блестящей. Она выглядела так, как выглядит поверхность глубокой воды ночью, когда ты смотришь в неё сверху и не знаешь, что под ней, и не хочешь знать.
И стена дышала. Тот самый звук, который они слышали на лестнице, медленное, ритмичное движение воздуха, шёл от неё. Вдох, пятнадцать секунд. Пауза. Выдох. И вместе с выдохом от стены исходило тепло, влажное, живое, как дыхание спящего животного. Запах стал гуще, слаще, и Ренке ощутил во рту привкус, солоноватый, как кровь.
— Господи, — выдохнул Фосс.
Брандт медленно подошёл ближе. Его фонарь освещал стену, и свет, касаясь поверхности, вёл себя неправильно. Он не отражался и не поглощался. Он уходил внутрь, как в воду, и где-то в глубине, на расстоянии, которое невозможно определить, проступало слабое, размытое свечение. Не голубое, не белое, не жёлтое. Цвет, которому Ренке не мог подобрать названия, потому что такого цвета не существовало. Глаз воспринимал его, но мозг отказывался классифицировать, и это несоответствие вызывало тошнотворное ощущение неправильности.
— Не трогайте, — предупредил Ренке. — Герр штурмбаннфюрер, не прикасайтесь к ней.
Брандт замер, не дотянув ладони до поверхности сантиметров на пять. Его пальцы дрожали. Он медленно отвёл руку.
— Это не камень, — произнёс он. — Это вообще не минеральная структура. Это… я не знаю, что это.
— Врата, — вдруг сказал Фосс.
Оба посмотрели на него. Молодой унтерштурмфюрер стоял, запрокинув голову, и смотрел вверх, на стену, которая уходила в черноту над ними, и фонарь, зажатый в его руке, светил в потолок, но потолка не было.
— Врата в Шамбалу, — повторил Фосс, и голос его звучал ровно, убеждённо, как голос человека, произносящего символ веры. — Они здесь. Они настоящие. Мы нашли.
— Мы нашли странную стену, — уточнил Ренке. — Пока ничего больше.