Фосс повернулся к нему с выражением, в котором превосходство смешивалось с жалостью.
— Вы не чувствуете, Карл? Оно же за ней. Другой мир. Другая реальность. Древняя родина. Оно зовёт.
— Я чувствую, что здесь плохо пахнет и что мы далеко от лестницы, — ответил Ренке. — Предлагаю вернуться к Дорше, объединиться с группой Грамма и обсудить дальнейшие действия.
Брандт молчал. Он стоял перед стеной, и его лицо в свете фонаря выражало борьбу, которую Ренке наблюдал с профессиональным вниманием. Учёный в Брандте требовал осторожности, замеров, образцов, системного подхода. Фанатик в Брандте требовал идти дальше, прямо сейчас, немедленно.
— Карл прав, — произнёс Брандт наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Возвращаемся. Нужно обследовать стену по всей длине. Найти, есть ли проход.
Они повернули обратно. Фосс шёл последним, то и дело оглядываясь. На полпути через лес столбов он вдруг остановился.
— Вы слышите?
Ренке прислушался. Дыхание стены за их спинами изменилось. Ритм ускорился, вдохи стали короче, чаще. Как будто спящее существо почувствовало их присутствие и начало просыпаться.
— Идём, — коротко приказал Ренке.
У лестницы их ждали Грамм и Кесслер. Геолог сидел на нижней ступени и записывал что-то в полевую тетрадь при свете фонаря, зажатого подмышкой. Грамм стоял, прислонившись к столбу, и курил сигарету, пряча огонёк в кулаке, по старой фронтовой привычке.
— Ну? — спросил Кесслер, не поднимая головы.
— Стена, — произнёс Брандт. — По всей ширине зала. Материал неизвестный. Тёплая на ощупь. Пульсирующая.
Кесслер поднял голову и посмотрел на Брандта поверх очков.
— Тёплая? Пульсирующая?
— Я сказал то, что сказал.
— Мы тоже кое-что нашли, — откашлялся Кесслер. — Вдоль правой стены есть ниши. Семь штук. В каждой нише вырезан рельеф. Фигуры. Не человеческие.
— Боги, — вставил Фосс. — Древние арийские божества.
Кесслер посмотрел на него и медленно покачал головой.
— Нет, молодой человек. Не боги. Я не специалист по мифологии, но я знаю, как выглядят изображения богов, индуистских, буддийских, любых. У богов есть лица. У этих фигур нет лиц. У богов есть конечности, две, четыре, шесть, сколько угодно. У этих фигур конечности есть, но они растут не оттуда, откуда должны расти. И в этих фигурах, в пространстве между ними, вырезаны сцены. Я бы не хотел описывать их подробно.
— Почему? — спросил Брандт.
Кесслер помолчал. Грамм затушил сигарету о подошву и сказал тихо, без всякого выражения:
— Потому что на них изображены люди. И то, что с ними делают.
Тишина. Дыхание стены, далёкое, мерное, заполняло паузу.
— Дорше, — позвал Ренке.
Тибетец сидел на верхней ступени, обхватив колени руками. Он раскачивался, как ребёнок, которого оставили одного в тёмной комнате.
— Дорше, старики рассказывали тебе, что здесь находится? Что за стена там, в глубине?
Проводник поднял лицо. Глаза его были красными.
— Граница, — пробормотал он. — Старики говорили, за ней живёт то, что было до людей. То, что будет после людей. Оно спит. Его нельзя будить. Те, кто будил, не вернулись. Те, кто вернулся, перестали быть людьми.
— Прекрасно, — бросил Фосс. — Местные суеверия. Именно для того нам и нужна наука, чтобы отделить знание от страха. Герр штурмбаннфюрер, мы должны найти вход.
Брандт потёр подбородок. Посмотрел на Ренке.
— Ваше мнение, оберштурмфюрер?
Ренке ответил не сразу. Он стоял на нижней ступени лестницы, повернувшись лицом к лесу столбов, и темнота между ними казалась живой, подвижной, населённой чем-то, что пряталось за пределами фонарного луча.
— Я рекомендую произвести полную фотофиксацию стены, рельефов и знаков на столбах. Взять образцы породы. Нанести на схему расположение всех объектов. Работать в пределах видимости друг друга. Не разделяться.
— И искать проход, — добавил Брандт.
— Если он есть, мы его найдём, — кивнул Ренке. — Но входить в него до получения дополнительных инструкций из Берлина я не рекомендую.
— Берлин далеко, — фыркнул Фосс. — А мы здесь.
Ренке посмотрел на него. Молча, ровно, тем самым взглядом, от которого люди обычно отводили глаза, сами не понимая почему. Фосс продержался три секунды и отвернулся.