Они работали четыре часа. Брандт фотографировал, истратив шесть кассет плёнки, восемьдесят четыре кадра. Кесслер откалывал образцы молотком и укладывал их в пронумерованные мешочки. Грамм стоял на карауле, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, как часовой механизм. Фосс перерисовывал знаки со столбов в блокнот, и его карандаш двигался всё быстрее, всё лихорадочнее.
Ренке обошёл стену слева, насколько хватило духу. Стена тянулась и тянулась, ровная, гладкая, без единого шва. Дыхание шло от всей её поверхности одновременно, и Ренке чувствовал тепло на лице, как будто стоял перед остывающей печью. Через двести шагов он решил повернуть обратно. Стена не кончалась.
Проход нашёл Фосс. Он закричал, и крик его заметался между столбами, утроенный эхом, и Ренке побежал на звук, расстёгивая кобуру «Вальтера».
Фосс стоял у стены, в том месте, где её поверхность менялась. Гладкая чернота расступалась, образуя контур, овальный, вертикальный, высотой метра в три. Внутри контура поверхность стены была другой. Она не дышала. Она не пульсировала. Она была неподвижной, но не твёрдой. Когда Ренке направил на неё луч фонаря, свет вошёл в неё и не вернулся. Совсем. Как будто фонарь светил в пустоту.
— Не трогайте, — повторил Ренке.
— Я уже потрогал, — ответил Фосс.
Голос его звучал странно. Тихо, хрипло, как после крика. Он стоял, прижав правую ладонь к поверхности внутри овала, и не отнимал её.
— Фосс. Уберите руку.
— Она тёплая, — произнёс Фосс. — Не горячая. Тёплая, как кожа. И мягкая. И она… она отвечает.
— Фосс!
Подбежали остальные. Брандт, Кесслер, Грамм. Грамм первым увидел, что рука Фосса ушла в поверхность по запястье, по фалангу, и поверхность сомкнулась вокруг неё мягко, плотно, как губы вокруг пальца. Обершарфюрер схватил Фосса за плечо и дёрнул.
Рука вышла. Она была мокрая, покрытая чем-то вязким, тёмным, без запаха. Фосс уставился на свою ладонь. Пальцы его были целы, ничего не повреждено. Но кожа от кончиков до запястья изменила цвет, став бледнее, с каким-то мутным, молочным оттенком.
— Что вы чувствовали? — быстро спросил Брандт.
— Пространство, — ответил Фосс, и зрачки его были расширены до предела, так что от голубой радужки осталось лишь тонкое кольцо. — За этой плёнкой есть пространство. Большое. Я чувствовал воздух на кончиках пальцев. Тёплый воздух. И ещё. Кто-то коснулся моей руки. С той стороны. Пальцы. Я почувствовал пальцы. Они были длинные. Тонкие.
— Как вы можете знать, что это были пальцы? — уточнил Кесслер.
— Потому что они сжали мою ладонь, — ответил Фосс.
Его лицо мерцало в свете фонарей, потное, возбуждённое, с расширенными ноздрями. Ренке посмотрел на его побледневшую руку и заметил, что вязкая жидкость, покрывавшая кожу, не стекала вниз, как должна была. Она впитывалась, медленно, но заметно, уходя в поры, как масло в промокательную бумагу.
— Грамм, — негромко произнёс Ренке. — Дайте ему свою флягу. Пусть вымоет руку. Прямо сейчас.
Грамм, не задавая вопросов, отстегнул флягу с пояса. Вода полилась на ладонь Фосса, но жидкость уже впиталась почти полностью. На коже осталась только бледность и тот самый молочный оттенок, который не смывался.
— Ничего страшного, — отмахнулся Фосс. — Это просто, не знаю, конденсат. Какая-то жидкость на поверхности мембраны.
— Мембраны, — повторил Кесслер. — Вы назвали это мембраной.
— А что ещё это может быть? Тонкая, упругая перегородка, отделяющая одно пространство от другого. Классическая мембрана. Вход. Проход.
Брандт стоял перед овалом и смотрел на него с выражением, которое Ренке видел на лицах верующих перед иконой. Благоговение, страх, желание, сплавленные в одну эмоцию.
— Нам нужно войти, — произнёс Брандт.
— Нет, — возразил Ренке.
— Мы для этого здесь. Для этого нас послали. Пройти двенадцать тысяч километров и остановиться перед дверью? Берлин нас не поймёт. Рейхсфюрер не поймёт.
— Рейхсфюрер поймёт ещё меньше, если мы не вернёмся.
Брандт повернулся к нему. В его глазах загорелся тот опасный огонёк, какой бывает у людей, облечённых властью, когда им перечат.
— Я руковожу этой экспедицией, оберштурмфюрер. Решения принимаю я.
— Вы руководите научной частью, герр штурмбаннфюрер. Безопасность на мне. И я говорю, что мы не знаем, что за этой стеной.
— Именно поэтому мы должны узнать.