Они смотрели друг на друга. Между ними возникла стена, невидимая, в две секунды. Ренке чувствовал, что проиграл, ещё до того как Брандт открыл рот снова.
— Идём группой из трёх человек, — объявил Брандт. — Я, Фосс и Грамм. Ренке, вы остаётесь здесь с Кесслером и Дорше. Если через два часа мы не вернёмся, вы поднимаетесь наверх и связываетесь с базой в Дарджилинге, а оттуда — с Берлином.
— Я пойду с вами, — возразил Ренке. — Кесслер и Грамм останутся.
— Нет.
— Герр штурмбаннфюрер.
— Нет, Ренке. Мне нужен Грамм как солдат. Фосс уже был внутри. А вы нужны здесь, на этой стороне. Если случится худшее, кто-то должен доложить.
Логика была безупречной. Ренке ненавидел её.
— Два часа, — произнёс он. — Ни минутой больше.
Брандт кивнул. Грамм молча снял карабин с предохранителя. Фосс уже стоял у овала, и его побледневшая рука тянулась к мембране, как рука ребёнка к огню.
Они вошли. Ренке смотрел, как это происходило. Фосс первый. Он шагнул в овал, и мембрана приняла его, обтекая контуры тела, как вода обтекает брошенный камень. Секунду его силуэт был виден сквозь поверхность, тёмный, размытый, уменьшающийся, как будто он не шёл, а падал, удалялся, уходил в глубину. Потом поверхность сомкнулась, и от Фосса не осталось ничего, кроме лёгкой ряби.
Грамм вошёл вторым. Он шагнул без колебаний, коротко, по-солдатски, и поверхность поглотила его бесшумно.
Брандт последним. Перед тем как войти, он обернулся и посмотрел на Ренке. Лицо его было спокойным, решительным, почти счастливым.
— Два часа, — повторил он и шагнул в стену.
Рябь. Тишина. Мембрана сомкнулась.
Ренке стоял перед ней, положив руку на кобуру «Вальтера», и чувствовал, как сердце бьётся о рёбра, ровно и часто. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали четырнадцать двадцать две. Карл запомнил и принялся ждать.
Кесслер подошёл и встал рядом. Минуту они молчали.
— Вы верите в Шамбалу? — спросил Кесслер.
— Нет.
— Я тоже нет. Но вот в это…
Он кивнул на стену.
— я вынужден поверить. Оно передо мной. Я могу его потрогать. Оно тёплое и дышит. Я геолог, Ренке. Я двадцать лет изучаю камни. Это не камень. Это что-то, чему нет места в моей науке.
— Тогда назовите это иначе, — предложил Ренке.
— А как?
— Опасность. Этого достаточно.
Кесслер усмехнулся, горько, одними губами, и сел на пол, прислонившись спиной к столбу. Достал из кармана сигарету и долго не мог прикурить, ломая спичку за спичкой. Руки его тряслись.
Первый час прошёл в тишине. Дыхание стены продолжалось, мерное, ритмичное, но ритм чуть изменился, стал быстрее. Ренке не мог сказать точно, когда это произошло. Вдохи стали короче, паузы между ними уменьшились. Он считал секунды. Раньше было пятнадцать. Теперь двенадцать. Потом десять.
Дорше спустился с лестницы и сел рядом с Кесслером. Тибетец молился, беззвучно, непрерывно, перебирая чётки с такой скоростью, что деревянные бусины стучали друг о друга.
На семьдесят второй минуте Ренке услышал звук. Он шёл от мембраны. Не дыхание стены, не пульсация, а нечто другое. Глухой удар, как кулак по подушке, изнутри. Потом ещё один. И ещё. Ритмичные, частые, похожие на стук в дверь, но искажённые расстоянием и толщей того, что разделяло два пространства.
— Они стучат, — встал Кесслер. — Они хотят выйти.
Ренке шагнул к мембране. Удары участились. Поверхность мембраны пошла рябью, вздулась пузырём изнутри, словно кто-то давил на неё всем телом. Контур человеческой фигуры проступил на мгновение, смутный, деформированный, с раскинутыми руками и открытым ртом. Потом пузырь опал.
— Помогите мне, — попросил Ренке. — Если кто-то выходит, нужно вытянуть его.
Кесслер встал рядом. Они стояли перед мембраной, как перед дверью, готовые схватить того, кто появится.
Мембрана лопнула. Не вся, а только в нижней части овала, на уровне колен. Из разрыва хлынуло. Жидкость, тёплая, вязкая, чёрная, с тем самым запахом, который Ренке чувствовал всё это время, только стократ сильнее. Она залила пол вокруг их ног, и Ренке отступил, чувствуя, как подошвы скользят по склизкой поверхности.
Из разрыва выполз человек. Ренке не сразу понял, кто это. Ползущее тело было худым, иссушённым, обтянутым кожей, которая казалась слишком тонкой, почти прозрачной. Одежда на нём превратилась в лохмотья, но по обрывкам ткани ещё можно было опознать полевую форму экспедиции. Человек полз на животе, загребая руками по мокрому камню, и за ним тянулся мокрый чёрный след.