– Он добр…
– Послушай капитана…
– Мне говорили, он такой славный…
– Почему ты не послушаешься капитана?
И эти голоса терзали разум с силой психологического знатока, пока я, наконец, не просыпалась, измученная, и не заставляла себя выбраться из постели.
Одним вечером мы собрались в гостиной, в кои-то веки едины, не разбредшиеся по своим углам. Ара разливала горячий чай из сушеных листьев дикой смородины, мы играли в какую-то настольную игру, вычитанную Орли в журнале двадцатилетней давности, переставляли фишки, кто-то негромко смеялся. Я держала горячую глиняную чашку, исполненную руками Ноя, и только диву давалась, что в доме Герда дозволено происходить чему-то подобному. Редкостный вечер, теплейшее событие за последние месяцы тяжких раздумий и ожиданий. Собрались все, кроме Ната. Рано утром, когда барабанил ледяной зимний дождь, он поспешно спускался с лестницы, стараясь никого не тревожить, но где мы и натолкнулись друг на друга. На лице его все еще отпечатки кровоподтеков, правда, уже не таких тревожных, как в первые дни после драки. Он пространственно улыбнулся. Как же мне хотелось обнять его и пожелать удачи! Как же мне хотелось предупредить его об осторожности, о ценности собственной жизни, вдруг возымевшую значимость в моей душе. Но вместо этого лишь произнесла: «Будь осторожен». Он отправился в город, как ему велел Герд, но сейчас, чем чаще я поглядывала на старые часы, тем больше убеждалась, что ему давно пора бы возвратиться.
Дверь распахнулась неожиданно, и все разом подскочили, позабыв забавы, будто только того и ждали, скрывая за улыбками натянутые, как струны, переживания. На пороге стоял наш напарник, в руках он тряс вымокшую от непрекращающегося дождя газету.
– Сумел достать, – он швырнул бумагу на стол, переполошив все фишки, которые мы вырезали на досуге.
– О, Всевышний! – выпалила Мальва и принялась сдирать тонкую куртку, почти намертво прилипшую к телу путника. – Какой же ты бледный, юноша! Не иначе как подхватил простуду под этим дождем!
Лицо Руни сияло, когда она зрела возлюбленного, но Натаниэль, казалось, ничего не замечал. Его снедала некая внутренняя идея, и он принялся громко разглагольствовать:
– Правитель посещал Ас-Славию неделю назад! С ним был Яса. Люди говорят, он умасливал этих вельмож, скрывая чрезвычайное положение в стране. Кажется, грядет еще одна война, а мы об этом и не знаем! В чем дело, Герд? Почему нет никаких новостей от Кары?
Глаза Герда запылали неким гневом. Сложно понять, к кому относились эти искры – к Натаниэлю, за его длинный язык, или к сложившемуся положению. Наставник пересек комнату, уставился в раскрытую газету и попытался разобрать, что же изображено на огромной фотографии. Там было лицо нашего правителя и его сына – извечная история.
– Выбирай вопросы, Натаниэль, – холодно отозвался Герд, отходя. Он немного подумал, затем изрек: – Новость ошеломляющая, надо это признать. Для того ты и был послан в город. Пора действовать.
– Но, Герд, – я встала, в ужасе, едва не пролив чай, – это слишком опасно. Я знаю, ты не любишь говорить о Каре, но она в опасности! И мы тоже.
– Мы все в опасности, Кая. И всегда были. Уже тридцать лет в опасности. Пока не закончится эта революция.
Я заикнулась, хотела возразить пуще прежнего, но вдруг столкнулась с глазами Ната. Я увидела в них понимание моих страхов, но неизбежность происходящего. Это были глаза самого доктора Эклберга, что взирали с особым пристрастием на мирскую суету ничтожнейших из смертных, но не сумели бы что-либо изменить. Я сглотнула. Киану… Где же Киану? Вот он сидит в углу, немного чурается меня, все еще сторониться. Как славно было бы с ним переговорить, ощутить его поддержку и сильное плечо.
Руни наблюдала на Натом, и оказалась поражена тем, что мы с ним негласно обменивались своими «тайными знаками». Я глубоко выдохнула – ну уж хватит с меня этих бренных страстей! Никакого благочестия – пустая низменность!
Злясь на саму себя и все происходящее, я с резвостью лани покинула комнату и отправилась на площадку у парадного входа.
Ветер утих, и капли ровно лились могучим потоком, орошая и без того влажную землю. Почву разворотило, и следы грубых ботинок Натаниэля уже почти растворились в потоках ручьев да луж. На горизонте небо озарялось последними полосами сине-зеленых отсветов, и почерневшие верхушки елей виднелись из-за скалистых холмов. Волшебное время – время уходящего дня, сулящего ночные перемены и нечто, что непременно вселит новую, вдохновляющую надежду. Я вдыхала аромат земли и смотрела куда-то вдаль. За скалой выход к границе, но, не забредя сюда случайно, никогда не догадаешься о впадине и живущих там постояльцах. Похоже, это единственное место, где меня действительно никто и никогда не сможет отыскать. Я подумала о тетке, ее дочери Марии – моей двоюродной сестре, о том, как они стряпают к ужину простую пищу первопоселенцев, – точь-в-точь как это описывалось в книжках по истории или инструкциях Герда по выживанию, – и странная тоска стала проедать сердце. Холодная, неутешительная, меланхолическая эмоция, поражавшая сердце, как раковая опухоль, чья боль не утихнет до минуты смерти… Надо вернуться, озарила мысль, – надо вернуться и помочь им, тем людям, что спасли меня, не отреклись и не выбросили на улицу, когда я сама нуждалась в их помощи. Надо вернуться…